Переводчик предупредил, что наш час на исходе.
У меня есть заявление для печати, сказал я им. Гринёвские нападки на Соединённые Штаты стали для меня потрясением. Каких доводов он будет держаться, я не знал, пока не услышал их в зале. Я отвергаю их — и его самого — целиком. А что до его слов, будто я могу остаться в Советском Союзе, — я уеду из России, и с радостью, в ту самую минуту, как мне позволят. Я американец и горжусь этим.
Час истёк. Охранники увели меня.
В тот же вечер охранники принесли мне Новый Завет и дневник. Дневник был рассчитан на пять лет. Мне, сообразил я, понадобится два таких, прежде чем кончится срок.
Первая запись была нарочно короткой. Я боялся, что, начав писать, дам волю всему накопившемуся.
19 августа 1960 года: «Последний день суда. Приговор — 10 лет. Виделся с женой и родителями один час».
Девятнадцатое было пятницей. Суббота и воскресенье дались очень тяжело. В тюрьме всё шло своим чередом, но, зная, что впереди десять лет, я чувствовал, что всё неуловимо и бесповоротно переменилось.
Оглядываясь назад, я вижу, что сам вбил себе в голову ожидание смертного приговора. Может, это была уловка рассудка, способ уйти от действительности. Может, я всё это время безотчётно понимал, что худшим наказанием для меня будет долгое заключение.
В понедельник, 22 августа, меня отвезли в здание Верховного суда в центре Москвы на последнее свидание с матерью, отцом и сестрой; отец несколько раз загадочно помянул «другие усилия», предпринимаемые ради моего освобождения.
Что это за усилия, я понятия не имел. Но он явно не хотел распространяться при моих тюремщиках.
На Гринёва он был зол чрезвычайно. Макафи ещё несколько недель назад прислал ему подробную записку с соображениями о моей защите. Гринёв ничем не показал, что её читал.
Я сказал, что и сам не в восторге от его «защиты»: за весь процесс Гринёв прошёл с безупречным счётом — ни одного возражения, ни одного заявления, которое противоречило бы обвинению.
Как отец уже сказал журналистам, он был убеждён, что весь срок русские меня держать не станут. Хотя бы потому, что им невыгодно тратиться на моё пропитание.
Я надеялся, что он прав, но боялся, что всё будет не так просто.
Расставание вышло тяжёлым: родители оставляли единственного сына во враждебной стране, а я, помня их возраст и здоровье, не был уверен, что увижу кого-нибудь из них снова.
После их ухода вошли Барбара с матерью. Они принесли «Информационный бюллетень» посольства США с выдержками из последней пресс-конференции президента Эйзенхауэра. Президент сожалел о «суровости приговора», отметил, что госдепартамент по-прежнему пристально следит за делом и «не намерен его оставлять», и добавил, что о суде надо мной по возвращении в Соединённые Штаты не может быть и речи. С точки зрения правительства я действовал согласно данным мне указаниям и всё время заключения буду получать полное жалованье.
Сотрудники московского посольства очень помогли, сказала Барбара. Добиться свидания со мной им так и не удалось, но они собрали для меня из своих домашних библиотек больше полусотни книг в бумажных обложках. И они же возьмут на себя мою ежемесячную посылку.
По советскому закону каждый заключённый мог получать из дому одну посылку в семнадцать фунтов в месяц. Получив деньги и узнав, что мне нужно, посольство должно было закупать всё и следить, чтобы я это получил. Толком не зная, что разрешено, а что нет, мы составили список самого нужного: американские сигареты, бритвенные принадлежности, растворимый кофе, сахар, сгущённое молоко (лить на овсянку, которую иногда давали на завтрак), журналы, книги и ещё книги. Спросив у переводчика, что понадобится из одежды — он посоветовал крепкие ботинки, рабочую одежду, тёплое пальто, зимнее бельё, меховую шапку-ушанку, — Барбара обещала всё это купить до отъезда из Москвы. Она собиралась пробыть здесь до пятницы в надежде увидеть Хрущёва, когда он вернётся.
Мать Барбары деликатно вышла, чтобы оставить нас вдвоём. Настолько вдвоём, насколько это возможно при переводчике и двух охранниках.
Из осторожных фраз мне удалось сложить кое-какую картину. «Правительством США» — под чем, я полагаю, она разумела управление — было устроено так, что она будет получать из моего жалованья пятьсот долларов в месяц, а остальное ляжет в банк до моего возвращения. Мои «наниматели» оплатили ей и дорогу в Россию и приставили к ней двух юристов, членов коллегии адвокатов Вирджинии. Главной их задачей, как я понял из её слов, было расспросить меня для управления, но свидания им не дали.