Отец же договорился с «Лайфом», чтобы тот оплатил его и материнскую поездку. Похоже, это и вызвало разлад между женой и родителями. Управление предлагало оплатить дорогу и им, но отец отказался, желая остаться человеком свободным. Барбара с горечью сказала, что вот она — несвободна. Без разрешения ей нельзя говорить с прессой. Куда бы она ни шла, за ней ходят следом.
Время вышло, сказал переводчик.
Когда Барбару увели, переводчик вернулся и сказал: — Тут один американец хотел бы вас видеть.
Я месяцами мечтал именно об этих словах, но, услышав их наяву, вздрогнул.
— Американец? Кто?
Я подумал, что, может быть, кто-нибудь из посольства.
— Американский турист, которому разрешили вас навестить. Желаете его видеть?
— Разумеется.
Пока я ждал, мне пришла ещё одна мысль: а вдруг управлению удалось кого-то сюда протолкнуть.
Одежда в нём безошибочно выдавала американца, но лицо было незнакомое. Человек средних лет, краснолицый, он казался очень взвинченным. Тряся мне руку, он назвал своё имя и прибавил: — Может быть, вы обо мне слышали?
Пришлось признаться, что не слышал.
Это его как будто несколько сдуло; порывшись в бумажнике, он извлёк пачку газетных вырезок. — Это всё обо мне, — сказал он, — когда я в пятьдесят шестом баллотировался в президенты Соединённых Штатов.
Просмотрев вырезки, я увидел, что шёл он от Прогрессивной партии. Но имя — Винсент Хэллинан — по-прежнему мне ничего не говорило.
Он адвокат, объяснил он, и присутствовал на процессе как гость советского правительства. Процесс, по его мнению, был совершенно справедливым…
Меня так и подмывало высказать особое мнение, но он не дал мне такой возможности.
Оливер и Ида Пауэрс в московской гостинице, август 1960 года. Поездку оплатил журнал «Лайф».
…а приговор — весьма мягким. Теперь о том, как мне проводить время: начать следует с изучения языка.
С этим я согласился. Собственно, я и сам собирался это сделать, хотя меня слегка покоробило, что посторонний человек указывает мне, как поступать.
Далее мне следует посвятить время изучению коммунистического государственного строя. Система замечательная. Если подойти к ней непредвзято и понять, что в американской системе есть тяжкие изъяны, я узнаю очень многое.
Прерываясь лишь затем, чтобы прикурить одну сигарету от другой, он не давал мне вставить слова, — впрочем, послушав его несколько минут, я и не имел такого желания.
Будь в Советском Союзе торговая палата, решил я, господин Хэллинан легко стал бы её председателем.
Договорив свою речь, он снова потряс мне руку и спросил, не передать ли чего-нибудь от меня в Соединённые Штаты.
Мне очень хотелось сказать ЦРУ кое-что. Но в курьеры господин Хэллинан, на мой взгляд, не годился. Поблагодарив, я отказался.
И лишь когда он ушёл, вся ирония этого дошла до меня целиком.
За всё время, что я пробыл в Советском Союзе, лишь один человек попытался обратить меня в коммунистическую веру.
И это был американец.
Я думал, что свидания кончились. Но в среду, 24 августа, меня ждала неожиданность.
Родители и сестра в тот день улетали в Штаты; Барбара уезжала в пятницу. Я был на крыше, на дневной прогулке, и думал об их отъезде, когда появился переводчик с двумя охранниками.
Здесь я видел переводчика впервые, и это меня удивило.
— Хотели бы вы снова увидеть жену? — Он помолчал и прибавил: — Без охраны?
— Вы и сами знаете ответ!
— Идёмте с нами.
Меня повезли через весь город в другую тюрьму и привели в камеру. Решётки на окнах были, но обставлена она была как гостиная: мягкое кресло, стол с фруктами и лимонадом, диван. В изножье дивана аккуратной стопкой лежали одеяла и простыни.
Оставшись один, я осмотрел комнату в поисках спрятанных микрофонов или глазков, но ничего не нашёл.
Через несколько минут ввели Барбару. Она тоже не ждала этой встречи. Двое советских служащих явились к ней в гостиницу всего за несколько минут до того и привезли её сюда.
Увидев её вблизи, я поразился, как она переменилась. Отчего-то на прежних свиданиях я этого не заметил. Она сильно пила, в этом я не сомневался. Речь была смазанной, изо рта крепко пахло спиртным. Я очень за неё тревожился, но время и место для нравоучений и споров были самые неподходящие.
Нас оставили одних на три часа.
В последний раз я видел её, когда она шла по длинному коридору с переводчиком и майором. Она не оглянулась.