Оставалось заключить, что версия о малой высоте была «управляемой утечкой» — тем, что кто-то наверху, в военном ведомстве или в правительстве, желал распространить и заставить принять на веру.
Зачем?
Объяснений напрашивалось несколько. Сведения, которые я передал, были важной разведывательной информацией. И, возможно, в том-то и беда: слишком важной. Они опрокидывали устоявшиеся представления, а последствия их выходили далеко за пределы самой программы U-2.
Признать суровый факт, что оборона России куда лучше, чем мы полагали, значило заново оценить наши собственные ударные возможности и неизбежно тратить больше на ракеты и меньше на бомбардировщики. А Соединённые Штаты тогда сделали ставку на бомбардировщик В-52. Если Советы способны сбить высотный U-2, то низковысотный В-52 — попросту неподвижная мишень.
Нельзя было сбрасывать со счёта и человеческий фактор. Кто-то в нашей разведке дал маху, утверждая, что у России нет ракет, которые достают, — а они, очевидно, были; вполне возможно, дело шло о спасении лица. А может, дело было в простом упрямстве — в отказе принимать любые сведения, противоречащие затверженному.
Приходило мне в голову и ещё одно. Думать об этом не хотелось, но и отрицать я не мог: эту выдумку могли распространять, чтобы поддержать уверенность в себе у других лётчиков и экипажей.
Мучительнее всего было сознавать, что, пока я в русском плену, развеять эту ложь я не могу ничем. Всё, что я говорю, — на суде ли, в письмах ли, — под подозрением: Пауэрс в руках коммунистов, а те пытками, снадобьями или «промыванием мозгов» заставят его сказать что угодно.
Со временем, я не сомневался, мой рассказ подтвердится другими свидетельствами. И Соединённым Штатам придётся взглянуть в глаза неприятной правде: у России есть действующие зенитные ракеты. Оставалось надеяться, что промедление не обернётся бедой и что подтверждением не станут сбитые самолёты и погибшие лётчики.
Ранним утром в пятницу, 9 сентября 1960 года, в сопровождении двух охранников, подполковника, майора, переводчицы и водителя я выехал за ворота Лубянки. Следом шла вторая машина с тремя охранниками и моими скудными пожитками.
Довольно скоро «современная Россия» осталась позади. Дороги были узкие, примитивные, разбитые, и приходилось часто объезжать. Редкие деревни, кажется, мало переменились со времён Толстого: люди по-прежнему жили в бревенчатых избах. Но, хотя день был пасмурный, вокруг зеленело, горизонт после стольких месяцев в четырёх стенах казался безбрежным, и я увидел деревья — впервые за четыре с лишним месяца. И гадал, когда увижу их снова.
Ехать было приятно. Мне хотелось, чтобы дорога длилась вечно. Но чуть больше чем через три часа мы добрались до места — Владимирской тюрьмы, стоящей у Транссибирской магистрали, милях в полутораста к востоку от Москвы.
Подъезд к Владимирской тюрьме обманчив. Видно лишь большое серое здание управления — и никаких стен.
Внутри меня передали тюремному начальству. Коммунистическая страна или демократическая — общее у них есть: бюрократия и волокита. Больше часа ушло на вопросы и заполнение бумаг, прежде чем меня определили в корпус номер 2. Выйдя с другой стороны здания управления, я уже не мог сомневаться, где нахожусь: кирпичные стены больше пятнадцати футов высотой, на угловых вышках — часовые с автоматами и прожекторами.
Пока мы шли длинным пустым двором мимо нескольких корпусов, а потом через арочные ворота, они следили за каждым нашим шагом.
Обнесённый собственной стеной, корпус номер 2 был тюрьмой внутри тюрьмы. Четыре этажа, снаружи красный огнеупорный кирпич — вид у него был до отвращения надёжный.
Начальником корпуса был кругленький майорчик по имени Дмитрий. Довольно весёлый, он мало походил на тюремщика. Вскоре после моего прихода в кабинет вошёл ещё один человек. Ростом примерно с меня, но худой, с ввалившимися щеками, из-за которых трудно было определить возраст. На голове чёрный берет. Я решил, что он, наверное, здесь работает.
— Меня зовут Зигурд Круминьш, — сказал он по-английски, пожимая мне руку. Мои русские тюремщики рук никогда не жали, и это должно было меня насторожить. Но я не заметил.
Я попробовал выговорить его имя — не вышло. — Извините, — сказал я, — никак не справлюсь с этими русскими именами.
— Я не русский, — рявкнул он. — Я латыш! Сказано это было не столько зло, сколько гордо.
Майор что-то сказал, показывая на берет Зигурда. На этот раз ответ прозвучал зло и с вызовом. Я спросил, что сказал майор.