Зигурд принадлежал ко вторым. Осуждённый за измену, он получил наибольший срок — пятнадцать лет. Из них он отсидел уже больше пяти, первые три — в одиночке.
Рассказывать о себе он не стеснялся. Напротив, кажется, был рад, что наконец есть с кем поговорить.
Что я знаю о Латвии?
Очень мало, признался я.
Он говорил о ней — о лесах и деревьях, о деревушках, о людях, об их яростном чувстве родины — с красноречием, какое рождается только из глубокой любви к своей земле.
В 1940 году Латвию заняли русские и включили её в состав СССР как Латвийскую Советскую Социалистическую Республику. Зигурду было тогда всего тринадцать — теперь ему было тридцать три, на два года больше, чем мне, — и, как многие его соотечественники, он вынашивал ненависть к русским, уходившую корнями в столетия вторжений и присоединений. В 1941 году в Латвию вошли немцы и вытеснили русских. Многим латышам, для которых немецкий был вторым языком, это казалось не завоеванием, а освобождением. В 1944 году, когда Россия попыталась вернуть Латвию, Зигурд вопреки воле родителей пошёл в немецкую армию — чтобы драться с русскими. Дальше было сплошное отступление: Красная армия гнала их часть обратно в Польшу, а потом и в Германию. К тому времени даже солдатам было ясно, что Германия войну проиграла. Многие призванные из Латвии, Польши и других занятых стран готовы были драться с русскими, но никакой вражды к Франции, Британии или Соединённым Штатам не питали. Получив приказ воевать с союзниками, они дезертировали во множестве, и Зигурд среди них. Зная, что, попадись он русским, его расстреляют как изменника, он двинулся на запад, стараясь выйти к американским позициям. Но, не дойдя, попал к британцам и оказался в лагере для военнопленных. Там, а потом в лагере для перемещённых лиц он выучил английский, что и позволило ему устроиться охранником на одну из британских баз. Там его завербовала британская разведка, переправила в Англию и провела через школу специальных агентов. Обученный работать на радиопередатчике и чинить его, он был в конце концов тайно доставлен морем обратно в Латвию, где ушёл в подполье: передавал сообщения, помогал переправлять людей в страну и из страны и работал на свержение советского марионеточного режима в Латвии.
Диверсиями группа не занималась. Задача её, по-видимому, состояла в том, чтобы поставлять сведения из-за железного занавеса и составить ядро партизанского отряда, полезного в случае войны.
Хотя в латвийском подполье он пробыл больше полутора лет, связаться с родителями он не пытался. Его по ошибке сочли погибшим в Германии. Не желая подвергать их опасности из-за своей работы, он позволил им думать, что его нет в живых.
Летом группа стояла в лесу. Но зимы были такие лютые, что нужен был кров. Подполье укрыло их на хуторе. Однажды ночью пришло предупреждение, что тайная полиция подбирается к передатчику. Явился проводник, чтобы увести их в безопасное место. Пройдя некоторое расстояние, он оставил их у обочины, а сам пошёл за подводой.
Рация была у Зигурда за спиной, и, не желая, чтобы её увидели, он отошёл от остальных футов на сто в лес, где его не было видно с дороги, и сел на поваленное дерево.
Больше он ничего не помнил. Открыв глаза, он обнаружил, что смотрит на клетчатый рисунок деревянного пола. Он совсем окоченел — а теперь ему было тепло. И только тут он понял, что привязан к стулу в комнате для допросов.
Сколько часов или суток прошло с момента захвата и как именно всё случилось, он, сколько ни думал, так и не понял. Но был уверен, что его предали, и подозревал проводника. То, что его взяли так далеко от дороги и через считаные минуты после того, как он туда отошёл, говорило: тайная полиция сидела в засаде.
После того, что он назвал «фарсом суда» — защищаться ему не дали, судья просто выслушал обвинение и назначил наибольший срок, — его почти три года держали в одиночке, стараясь сломить и заставить назвать других подпольщиков. Не добившись этого, его перевели во Владимир.
Когда он прибыл, тюремщики предложили ему написать родителям и сообщить новый адрес. Он отказался: чем жить им с клеймом сына-заключённого, пусть уж лучше считают его мёртвым. Но русские написали за него. Родители приехали к нему из самой Латвии. И теперь регулярно слали письма и посылки.
Такова была история Зигурда, как он рассказал её в первый раз. Лишь много позже я узнал, сколь многое он опустил.
Он извинился за свой корявый английский. Пять с лишним лет ему не доводилось им пользоваться.