Мы сговорились: я помогаю ему с английским, он учит меня русскому.
Несколько раз за разговором я слышал стук в стены с обеих сторон. Это код? — прошептал я. Он кивнул. И что говорят? — «Спрашивают: „Пауэрс там?“»
Зигурд на стук не ответил. Не зная, прослушивается ли камера, я не стал расспрашивать дальше. Я решил, что после трёх лет одиночки он не хочет рисковать возвращением туда из-за пустячного нарушения.
Берет он снял только ложась спать.
Была и ещё одна разница между Лубянкой и Владимиром. Здесь после десяти вечера, когда менялся свет и умолкало радио, не позволялось ни бодрствовать, ни читать.
Зигурд заснул почти сразу. Я лежал без сна несколько часов, думая о своём новом мире и гадая, привыкну ли я к нему вообще и когда.
Что до первого впечатления, сокамерник мне понравился. В его изложении история звучала правдоподобно. Но я понимал, что доверять ему нельзя. Всегда оставалась возможность, что он советская «подсадка».
Поначалу всё было в новинку. Через несколько дней сделалось привычным, а потом, слишком скоро, — однообразным.
В шесть утра репродуктор гремел музыкальными позывными московского радио. Я было поднялся, но сокамерник велел мне лежать: ему надо было делать зарядку, а для этого нужен пол. Закончив, он подмёл камеру. Я предложил подмести сам; он стоял на том, что это тоже часть зарядки. В тюрьме, как я вскоре понял, всякая работа — на вес золота. Дело занимало меньше двух минут, но право подметать Зигурд оставил за собой и, сколько я ни возражал, мне его не уступил.
Одевшись, мы под конвоем шли в уборную, забрав парашу, которую Зигурд выливал и споласкивал крепким дезинфицирующим средством. В уборную водили только дважды в день; всё остальное время была параша. Носить и мыть её Зигурд тоже хотел сам — и это, говорил он, часть зарядки. Тут я упёрся. Сошлись на том, что один раз несёт он, другой — я.
Уборная была в дальнем конце корпуса. Стоило открыть дверь — запах валил с ног. Окно держали открытым постоянно, чтобы проветрить. Не помогало.
Уборные были азиатского образца, то есть «на корточках»: попросту дыры в полу. Приноровиться садиться над ними стоило некоторого труда.
Умывальник был всего один, со спартанской холодной водой. Следуя примеру сокамерника, я разделся до пояса и вымылся как следует. После этого сон как рукой сняло.
Вернувшись в камеру, я разобрал новые впечатления. В корпус вела всего одна дверь, посреди нашего ряда. И на весь корпус приходился один надзиратель, притом без оружия.
Часов около семи он приносил chaenek с кипятком. Часть шла на бритьё. К моему удивлению, у Зигурда была не только бритва, но и осколок зеркала. Из остального мы заваривали чай.
Между половиной восьмого и восемью подавали завтрак. Кормили нас так же, как прочих заключённых: суп или каша, разливаемые из огромного бака. Супов было два: один резко пах рыбой, другой варился в основном из сушёного гороха. Давали тот, какой был в тот день. Из каш бывали манная, овсянка, перловка, пшённая или гречневая. Больше всего я любил манную. Рыбный суп в меня не лез: даже зажав нос, я чуял его вонь. За завтраком выдавали и дневную пайку хлеба: изрядный кусок чёрного или ржаного, дюймов пяти в длину и трёх в толщину. Изредка вместо него давали хлеб посветлее, из цельной муки. Вкусный, довольно свежий белый хлеб можно было купить в тюремном ларьке, как и маргарин, а изредка и масло. Эти добавки полагались всякому, у кого были деньги. По счастью, перед отъездом из Москвы Барбара положила на моё имя две тысячи шестьсот рублей (около 260 долларов) — на такие покупки, на почтовые расходы и пошлину за посылки. Чёрный хлеб я не слишком любил и обычно отдавал свою пайку Зигурду.
При тюрьме был исправительно-трудовой лагерь человек на полтораста. Их барак, где жили и повара с прочей обслугой, был одним из тех зданий, мимо которых меня вели от управления; из окна мне были видны его верхние этажи и крыши строений самой рабочей зоны. Каждое утро в восемь я приникал к щели в окне и смотрел, как человек шестьдесят-восемьдесят заключённых ведут через арочные ворота, вокруг нашего корпуса и — уже с той стороны, вне поля зрения — через другие ворота в зону. Большинство было в казённом: серые куртки и штаны, но кое-кто носил вперемешку казённое и своё.
О жизни их я не знал ничего, о работе — самую малость: судя по всему, они имели дело с лесом, может быть, сколачивали ящики или что-то в этом роде, потому что слышны были пилорама и стук молотков. Но я завидовал им: они были на воздухе, и у них было дело. Свой срок я уже подсчитал. Пятнадцать месяцев до того, как я смогу проситься в рабочий лагерь, — да и тогда никакой уверенности, что просьбу удовлетворят.