Вымыв после завтрака посуду газетами — способ не самый гигиеничный, но другого не было, — мы имели часа полтора до прогулки. Обычно читали. Зигурд обрадовался, как ребёнок на Рождество, увидев все американские книжки в бумажных обложках, привезённые мной с Лубянки. В остальное время учили русский. Сосредоточиться мне было трудно, и ученик из меня выходил медленный, но Зигурд был терпелив. За удивительно короткий срок, от одних наших разговоров, его английский заметно выправился. У него был природный дар к языкам; французский он забросил только потому, что не с кем было упражняться и он боялся закрепить дурное произношение. Скоро он основательно обратил меня в одну из своих вер: эсперанто следует учить каждого ребёнка в каждой стране. Он был убеждён, что, заговори все люди на общем языке, многие беды мира исчезнут.
Часов в десять нас выводили на прогулку. И тут я сделал открытия, отменявшие прежние. Ключи от всех камер у надзирателя были, а вот ключа от двери, соединявшей наш корпус с остальным зданием, не было. Её отпирал надзиратель с той стороны. Так что, даже одолей мы своего, оставалась задача выбраться из корпуса.
Зелёных, красных и белых ламп во Владимире не было. Но случайные встречи предотвращали иначе: выводили за раз только обитателей одной камеры. По словам моего сокамерника, в нашем корпусе за этим следили строже, чем в других, потому что здесь сидели политические, то есть народ, склонный к сговору. У некоторых политических были сокамерники, у многих — нет. Тех, кому они полагались, подбирали тщательно, чтобы не сидели и не строили планов. В рабочем лагере жили по пять-семь человек в комнате.
Наша камера выходила на восток. Прогулочные дворики были с противоположной стороны корпуса, на уровне земли. Туда нас водили вниз по лестнице, потом наружу и вокруг здания. В отдалении от корпуса, у самой стены, было около семи таких двориков. Со своего настила часовой видел их все разом.
Наш дворик был двадцать на двадцать пять футов. Полный круг занимал десять секунд. Чтобы разбить однообразие — а гуляли мы два часа, — мы сидели на солнце и отжимались. Но больше всего мы любили кормить голубей. Вскоре у меня завелось несколько любимцев, и я каждый день высматривал их.
Из дворика были видны окна некоторых камер западной стороны нашего корпуса. Вставать на койку и кричать вниз, во дворики, заключённым запрещалось. Некоторые запрет не соблюдали. Зигурд переводил. Первые дни все вопросы были одни и те же.
— Это Пауэрс? — спрашивали они.
— Да! — кричал в ответ Зигурд.
— Передайте ему привет.
Я гадал, как другие заключённые отнесутся к присутствию американского шпиона. Они были доброжелательны и любопытны.
Любопытны были не они одни. Во Владимир на практику приезжали курсанты, обучавшиеся на тюремных начальников. Часто мы слышали их под дверью: целые группы выстраивались в очередь поглядеть в глазок на американца.
Мы всегда узнавали, когда начальник корпуса делает обход. Маленький майор, как мы его прозвали, был до того толст, что пряжка ремня скребла по двери.
Уединения было ещё меньше, чем на Лубянке. И всё же, заслышав снаружи шум — крик, а однажды выстрел, — мы придумали, как посмотреть в верхнюю часть окна незаметно. Один вставал у двери, закрывая затылком глазок, а другой смотрел. Действовать надо было быстро: заглянув и увидев, что глазок закрыт, надзиратель тут же отпирал дверь.
Обед был лучшей едой за день: отличный суп и тарелка капусты, лапши, риса, манной каши или картофельного пюре. Ещё нам давали двести граммов, то есть примерно полкружки, молока. Это, сообщил мне Зигурд, особая льгота: молоко обычно полагалось только выздоравливающим в больнице. Возможно, дело было в том, что у меня всё ещё пошаливал желудок. В тёплые дни молоко чаще всего было прокисшим, но, дав ему постоять до простокваши и подмешав немного сахару, мы получали сносную кислушку.
Была нам оказана и ещё одна особая милость, хотя объявили о ней лишь через несколько дней. Мне разрешили не стричься, а раз мы сидели в одной камере, то и Зигурду позволили снова отпустить волосы. Меня это обрадовало не меньше, чем его, хотя и совсем по другой причине. Правило о стрижке казалось произвольным. Из тех заключённых, кого я видел в окно, большинство было острижено, но не все. Впрочем, среди неостриженных были, по всей видимости, те, кому вскоре выходить. Мелочь, может быть, вовсе ничего не значащая, но разрешение не стричься как будто намекало, что досрочное освобождение возможно. Из таких вот обрывков надежд и состоит арестантский день.