Впрочем, задним числом я подозреваю, что волосы мне оставили не столько в виде льготы, сколько ради советской пропаганды. Когда позже меня фотографировали — а снимки эти мне даже настойчиво предлагали послать домой, — я выглядел здоровее и куда ухоженнее, чем выглядел бы остриженным наголо.
Мастера пропаганды, русские такие вещи продумывали тщательно.
День тянулся медленно: дремали, читали, занимались. Ужин, худшая еда дня, неизменно состоял из картошки или капусты. После ужина был второй и последний поход в уборную. Вечер проходил примерно так же, как утро и день.
Однажды вечером мы решили проверить, докуда простирается наше «привилегированное положение». Из картонки от посылки мы смастерили колпачок на ночную лампу, чтобы не било в глаза. Оказалось, не так далеко. С криком «Nyet!» надзиратель ворвался и заставил всё снять.
Обычно я засыпал не раньше смены караула, в полночь. Часто много позже. Это было для меня самое скверное время. Стоило приготовиться ко сну, как в голову лезли мысли, которых я не мог унять. Днём разговоры удерживали самые чёрные из них в стороне. А в ночной тишине они возвращались с силой кошмара.
Почти все они были о Барбаре. Надежды, тревоги, страхи, а когда я решался посмотреть правде в глаза — мысли о ней, обо мне, о нашем браке.
Одной силой воли мне почти всегда удавалось их подавить. Но ненадолго. Мне нужно было верить жене — а между тем не было причин думать, что оттого, что я заперт в камере, её привычки переменятся.
А когда сон приходил, он часто был тревожным.
Таков был мой распорядок.
К счастью для нашего рассудка, случались и отступления от него.
Примерно раз в неделю нам давали кубик мяса, обычно с ноготь. Это был весь наш мясной паёк, и ждали мы его с нетерпением, вовсе не соразмерным тому, что получали. Нам не хватало жиров. В тюремном ларьке был маргарин, но телесной тоски он не утолял.
Примерно раз в неделю заходили врач или сестра — спросить, как мы себя чувствуем, не нужно ли таблеток от запора или аспирина от головы. Как ни странно, сестёр так и звали «сёстрами» — уцелевший след более набожных времён.
С этими посещениями у Зигурда была связана одна история. Прежний его сокамерник, мальчишка, арестованный за плакаты, высмеивавшие советских вождей, влюбился в одну из сестёр. Ничто не говорило о взаимности, но он ни о чём другом не говорил и считал дни, часы и минуты до её прихода. Однажды, когда Зигурд задремал, он разломал свою жестяную тарелку и проглотил куски: знал, что врачам придётся оперировать и что, пока он будет поправляться, он останется в больнице, у неё на глазах.
Почуяв моё недоверие, Зигурд уверил меня, что всё это правда. Когда надзиратель уводил парня, слышно было, как у того в животе гремит жесть.
Довольно скоро я стал принимать такие рассказы как факт: невероятное слишком быстро делается если не приемлемым, то понятным. Многие заключённые кончали с собой. Другие сходили с ума. Один — то ли и вправду помешавшийся, то ли притворявшийся, чтобы попасть в психиатрическую больницу, — измазал стены камеры собственными испражнениями. Решив, что он притворяется, тюремное начальство оставило его в этой грязи.
За время во Владимире у Зигурда сменилось несколько сокамерников. Он часто рассказывал о них. Кроме того, вскоре после прибытия он завёл дневник и иногда читал мне из него. Благодаря ему у меня сложилась цельная картина тюремной жизни в России. И, подозреваю, куда более правдивая, чем хотелось бы моим тюремщикам.
Примерно раз в месяц всех заключённых обходил представитель КГБ — сперва майор, позже полковник, — спрашивая, не нужно ли чего, нет ли жалоб или вопросов. Майор Яковлов был во Владимире по политической части, и по его вопросам было видно, что «люди в Москве» весьма озабочены, чтобы их прославленный американский арестант вынес о России как можно лучшее впечатление — насколько это возможно в его положении.
Зачем? И это опять походило на признак того, что меня могут скоро освободить.
Мы попросили книг. Тюремная библиотека была, но по-английски в ней не было ничего. Английские книги имелись в библиотеке Московского университета, и майор Яковлов устроил, чтобы оттуда прислали. Первые пришли дней через семь-десять.
Больше всего мы нуждались в работе. Зигурд спросил Маленького майора, нельзя ли нам чем-нибудь заняться. Нашлось только приспособление для плетения авосек. Зигурд их уже плёл раньше и показал мне как. Дело оказалось хитрое: вязать тугие узлы на хлопчатобумажной бечёвке, а потом стягивать их деревянным челноком. Дешёвая бечёвка наполняла воздух ворсом и пылью. Когда через несколько дней мы стали откашливать этот ворс, мы забеспокоились за лёгкие. По счастью, к тому времени появилась другая работа. Надзиратель принёс бумагу, шаблон, клей и острый нож, и мы принялись клеить конверты. Бумаги было мало, и мы её растягивали, делая за раз лишь известное число, чтобы осталось и на завтра. Кроме тех немногих, что мы использовали сами, куда девались наши конверты, я так и не узнал. Может быть, они помогали выполнить какую-нибудь пятилетку.