Сперва нож надзиратель на ночь забирал. Потом, видимо, доверившись нам, разрешил держать его в камере.
Клейка конвертов занимала у нас примерно по часу утром и днём.
И всё же время висело на руках. Зигурд как мог его облегчал. Однажды, читая «Рассказы О. Генри» — одну из книжек, привезённых мною из Москвы, — он наткнулся на слово «snoozer» и спросил, что оно значит. Я объяснил. В тот же день, проснувшись после дрёмы, я обнаружил у себя на груди написанную от руки табличку: «Самый большой соня к югу от Полярного круга».
Я до сих пор благодарю Бога за то, что у него было чувство юмора.
За долгие годы заключения Зигурд приобрёл привычку к занятиям. У меня её не было. Часто от скуки или просто чтобы отвертеться от заучивания русских слов, я смотрел в окно. Когда мы заглядывали в щель, надзиратель как будто не возражал, но, попробуй мы встать на койку и посмотреть поверху, он либо колотил в дверь, либо входил. Однажды днём, глядя в окно, я удивился: через ворота вели группу женщин. Почему-то мне и в голову не приходило, что здесь есть женщины-заключённые. В чёрных платках, в платьях почти до земли и валенках, все они были очень стары. Большинство, сказал Зигурд, сидело как «религиозные фанатички». В безбожной стране эта статья, полагаю, была весьма ёмкой. Проходя ворота, многие женщины крестились. Я подумал, не бывшие ли это монахини.
Дни недели ничем не отличались один от другого — с одним исключением. По воскресеньям рабочая зона не работала и заключённых мимо не вели. Впрочем, кое-чего мы ждали куда сильнее любого праздника.
Раз в пять дней позволялось сменить бельё, носки и простыни. А раз в десять дней был банный день.
В банный день обычная строгость слегка отпускала. Баня помещалась в том же корпусе, что и кухня, по ту сторону ворот, слева, если идти к зданию управления. Нас водили туда одновременно с пятью-семью заключёнными из рабочей зоны. Охранников было несколько. Разговаривать вроде бы запрещалось. Но разговаривали всё равно.
Каждого запирали в отдельной душевой кабинке. Вода была обжигающая, и мокнуть под ней позволяли почти сколько угодно.
Умывальников было несколько, и, поскольку тут была горячая вода — а в нашем корпусе её не было, — заключённые часто пользовались случаем побриться. У некоторых, как у Зигурда, были осколки зеркала. Один взял обычное лезвие для безопасной бритвы и приладил его к палочке согнутым гвоздём. Он брился им так ловко, будто это опасная бритва.
Единственный, кроме прогулок и уборной, случай выйти из камеры бывал, когда приходила посылка. Первая моя посылка из американского посольства в Москве пришла двадцать пятого сентября, и с тех пор, за одним примечательным исключением, посылка приходила каждый месяц.
Нас вели вниз, в кабинет начальника корпуса, где ящик полагалось вскрыть при тюремном начальстве. Сверху лежали журналы — «Тайм», «Ньюсуик», «Лайф». Их складывали стопкой в сторону. Zahpretne. Неблагоприятно для СССР. Не положено. Зато книги, едва взглянув на заглавия, пропускали. Как и тетради, набор из ручки и карандаша, сигареты, зубную пасту, мыло, дезодорант, гигиеническую помаду; кое-что из одежды; и еду.
Теперь мы могли не только слегка разнообразить стол — шесть банок мяса, четыре банки рыбы, банка солёных огурцов, банка горчицы и девять коробок печенья, — но и пить на завтрак растворимый кофе с сахаром и сухими сливками.
Зигурд тоже получал раз в месяц посылку от родителей, обычно с каким-нибудь копчёным мясом. Эти два посылочных дня стали главными событиями нашей жизни.
Случались в нашем распорядке и другие неожиданности, не всегда приятные.
Иногда гас свет: перебои с электричеством в наших краях были делом обычным. Ночью это ошеломляло. Мы привыкли к свету круглые сутки, и поразительно было, до чего темна темнота. Похожее я испытал лишь однажды, в студенческой вылазке по пещерам, когда мы с приятелем заблудились и погасили фонарь — ненадолго, чтобы сберечь батареи.
В такие минуты надзиратель обходил камеры и раздавал свечи. Задуть свечу, как мне объяснили, было карцерным нарушением.
Карцеры я видел снаружи — они были в подвале корпуса между зданием управления и бараком рабочей зоны, — но внутри не бывал. Зигурд, по своему ли опыту или с чужих слов, я так и не узнал, говорил, что они наполовину в земле, с единственным окошком поверху для света и воздуха. Из обстановки — одна деревянная лавка. Одеял нет. И никаких удобств.