Как-то поздним вечером, недели через две-три после прибытия во Владимир, я узнал, чего заключённый боится больше всего на свете.
Зигурд уже спал. Я, как всегда, беспокойно ворочался — и вдруг потянуло едкой гарью.
— Зигурд! — крикнул я. — Что-то горит!
Что бы это ни было, горело не у нас. Запах гари усиливался, послышался топот; вскоре его заглушили крики и стук в двери из других камер.
Настоящей паники я до тех пор не знал. Даже то, что я пережил, когда решил, что не выберусь из падающего U-2, с этим не сравнилось. Здание старое, полы деревянные, мы заперты, и выйти невозможно.
Через какое-то время едкий запах ослаб, и в корпусе наконец снова стало тихо.
Наутро Зигурд, хотя, я уверен, уже знал ответ, спросил надзирателя, что случилось.
Один из заключённых сошёл с ума и поджёг свой матрас.
Хотя американских газет и журналов мне не давали, мы довольно регулярно получали «Правду» и французскую коммунистическую «Юманите», а изредка американский «Уоркер» и британскую «Дейли уоркер».
Из этих двух я предпочитал британскую. Пропаганды в ней было ровно столько же, зато были и прямые сообщения агентства Рейтер.
Что до двух первых газет, они играли в нашей жизни особую роль.
Русские папиросы можно было купить в ларьке, а американские сигареты я получал в посылке из посольства, но, кроме того, раз в неделю каждому заключённому выдавали несколько унций махорки — грубого табака из перемолотых стеблей — на самокрутки.
В тюрьме была поговорка: «Правда» лучше всего годится на курево, «Юманите» — на подтирку.
Так что и от коммунистической пропаганды бывает польза.
Глава одиннадцатая
Двадцать первого сентября мне объявили, что я могу писать четыре письма в месяц. Сначала я решил так: два Барбаре, одно родителям, а четвёртое писать по очереди сёстрам, каждый месяц другой.
В отличие от Лубянки, содержание никто не диктовал, писем не правили и не заставляли переписывать. Но их читали, и ради этого мы оставляли конверты незаклеенными.
Писем из дому я пока не получал. Переезд из Москвы их, вероятно, задержал, и всё же меня это тревожило. Зигурд посоветовал впредь делать, как делает он: условиться с корреспондентами нумеровать письма. Тогда сразу видно, если какое-то пропало.
Я старался писать как можно бодрее. Это требовало известного воображения — да и то выходило не всегда. Например, в первом письме я заметил: «Не тревожьтесь обо мне. Там, где я нахожусь, случиться со мной почти ничего не может. Здесь я в большей безопасности, чем в самолёте. Вот так на это и смотрите».
Добавить, что, будь у меня выбор, я выбрал бы небо, я не стал.
О самолётах я думал много, особенно с тех пор, как обнаружил, что над нами изредка проходят реактивные машины. Похоже, мы были у схемы снижения. Несколько раз на прогулке я узнавал МиГ-17 и МиГ-15.
Полёт всегда был для меня родом свободы, и потому звук и вид этих МиГов наполняли меня особой тоской.
Хотя никаких признаков того, что камера прослушивается, не было, мы само собой считали, что это так, и по молчаливому уговору откладывали иные разговоры до прогулки. Побег был из их числа.
Что он невозможен, мы не признавали: признать значило расстаться с одной из немногих надежд. Но, глядя трезво, приходилось смотреть в глаза тому, что виды у нас неважные.
Пилить решётку и прыгать со второго этажа отпадало: до решётки нельзя было даже дотянуться, не разбив прежде нескольких стёкол.
У надзирателей внутри тюрьмы оружия не было. У часовых на вышках — было. Ни один заключённый не пересекал двор один. Даже обслугу — поваров и прочих — водили под конвоем. Увидев заключённого без конвоя, часовой обязан был стрелять.
Я пробовал припомнить знаменитые побеги военнопленных времён Второй мировой. Почти все они начинались с подкопа. А мы были не на земле. Прогулочный дворик был асфальтовый. И следили за нами каждую минуту.
На войне пленных обычно держали в бараках, большими партиями. Оттого они и могли сговариваться, распределять роли, устраивать прикрытие и отвлекающие манёвры. Кроме банного дня, когда рядом были охранники, никакого общения с другими заключёнными у нас не было. Не было и минуты — даже в уборной, — когда бы за нами не наблюдали.