Одиннадцатого октября я получил три письма: два от родителей и одно от сестры Джесси. Даты — 13, 17 и 19 сентября — говорили о задержке в двенадцать-восемнадцать дней.
Первое письмо от Барбары пришло только через неделю. Оно было помечено 10 сентября и шло двадцать семь дней.
На два моих письма она ответила одним. Если только какие-то письма не пропали, писала она впервые после суда, и это меня встревожило. Вести были нерадостные: ни Хрущёв, ни Брежнев получения прошений не подтвердили.
И всё же одно то, что пришла почта, сделало день событием. А в довершение всего в тот же день я впервые посмотрел кино.
Клуб помещался в бараке рабочей зоны; когда мы пришли, в маленьком зале на деревянных скамьях уже сидело человек сорок заключённых. Присоединиться к ним нам не позволили. Мы с сокамерником и надзиратель сидели на скамейке в аппаратной и смотрели фильм через маленькое стекло. Здесь, как и повсюду, «политических» строго отделяли — не только от прочих заключённых, но и друг от друга. На сеанс приводили не больше одного-двух.
Между частями зажигали свет, и заключённые из рабочей зоны оборачивались и с откровенным любопытством разглядывали нас. Мне они были любопытны не меньше.
Говорить с киномеханиками — они тоже были заключёнными — запрещалось. Впрочем, чтобы почувствовать взаимное сочувствие, слова не нужны.
Фильм был про водолазов. Зигурд переводил ровно столько, чтобы я следил за действием. Картина была так себе, но перемена — праздник.
Иногда, рассказывал Зигурд, кино бывает чуть не каждую неделю. А иногда проходят месяцы, прежде чем в тюрьму привезут копию. К тому же это милость, которую могут отнять в любую минуту, по прихоти начальства. Одно время Советы пробовали сделать из Владимира «образцовую тюрьму», даже телевизор разрешали. Полоса эта быстро прошла. Теперь тюрьма стала как всякая другая — местом в стороне от жизни; впрочем, не совсем. Здесь были политработники, следившие, чтобы заключённых просвещали при всяком повороте партийной линии. И всякий раз, когда в Советском Союзе становилось туго с продовольствием, заключённые ощущали это первыми.
Тринадцатого октября пришла добрая весть: писать я могу только четыре письма в месяц, но получать — сколько пришлют. Я написал об этом Барбаре и добавил то, что давно вертелось в голове: «Знаю, что хватаюсь за соломинку, но не слышала ли ты чего-нибудь о возможности обмена заключёнными? Может, попросишь юристов, которые ездили с тобой в Москву, разузнать и, глядишь, чего-нибудь добиться в этом направлении. Если не подтолкнуть, об этом попросту забудут. Понимаю, что найдутся, вероятно, люди поважнее, кого они предпочли бы обменять; но надеяться-то я могу».
Под юристами я, разумеется, разумел ЦРУ.
Дневник, 15 октября: «Посмотрел второй фильм — про ссору в колхозе. Не очень».
Дальше просить Зигурда пересказать сюжет мне почти не приходилось. Слишком часто он был один и тот же: тракторист встречает трактористку, они влюбляются и водят тракторы вместе.
Иногда хорошо пели. А вот играли — совсем другое дело.
Следующая запись в дневнике — 20 октября: «Первый снег. Довольно холодно». С него началась моя первая зима в России.
Зима в тот год пришла рано, сказал надзиратель, — самая ранняя за семьдесят лет; значит, будет долгой и лютой.
Радиатор у нас был допотопного образца. Когда ветер дул с запада, то есть с другой стороны здания, в камере было тепло и славно. А когда с востока — зуб на зуб не попадал.
Когда температура падала ниже нуля, нам позволяли делить прогулку надвое: час утром, час днём. Да и тогда нам редко хотелось выхаживать весь час. Мы ходили не останавливаясь — разве что покормить голубей.
Дни укорачивались, рассветало только к восьми, и вставать в шесть делалось всё труднее. Утреннего похода в уборную я больше не ждал: теперь при открытом окне там было столько же градусов, сколько на улице. Это надо было просто перетерпеть.
Были у зимы и выгоды. Молоко перестало киснуть. А воздушная прослойка между окнами обратилась в холодильник, где мы держали мясо, присланное родителями Зигурда, и растягивали его надолго.
Дневник, 23 октября 1960 года: «Смотрел фильм о поэте и художнике дореволюционных времён. Хороший, хотя понял недостаточно, чтобы получить полное удовольствие».
29 октября: «Смотрел ещё один фильм — о строительстве железнодорожного моста в Сибири. Сносно».
Записи были короткими по двум причинам: писать было почти не о чем, а в камере стало так холодно, что приходилось сидеть в перчатках.