Возражений у меня было предостаточно, но я не стал их высказывать и покачал головой. Если это условие работы — что ж, пройду. Но мне это не нравилось.
— Садитесь. Пока я вас пристёгиваю, можете просмотреть список вопросов.
Зная заранее, о чём тебя спросят, легче, подумал я. Но психологический расчёт был обратный. Сознание того, что вот-вот прозвучит неприятный вопрос, только нагнетало напряжение.
Никогда я не чувствовал себя настолько выставленным напоказ — будто ничего своего, потаённого, у меня не осталось вовсе. Подсунь мне кто-нибудь в ту минуту петицию о запрете полиграфов на веки вечные, я подписал бы её с наслаждением. Когда прозвучал последний вопрос и с меня сняли ремни, я поклялся, что впредь, при каких бы то ни было обстоятельствах, такому оскорблению своего достоинства не подвергнусь.
Проверку, по всей видимости, прошли все, потому что на последующих встречах собирались те же люди. Проходили они в разных вашингтонских отелях — «Мэйфейр», «Роджер Смит» и прочих — с неровными промежутками в течение следующих трёх месяцев. Ни разу мы не собирались в казённом здании. Будучи сотрудниками «негласными», в отличие от «гласных», мы так и не увидели изнутри штаб-квартиру Центрального разведывательного управления.
Включённое радио и тщательный осмотр номера были, как я вскоре узнал, лишь двумя из мер против «прослушки». Меняя отели и наугад выбирая номера то одного, то другого пилота, мы избегали всякой закономерности.
Так же тщательно продумывались и наши поездки — чтобы никакого распорядка не просматривалось. Иногда мы летели поодиночке, иногда по двое, по трое, по четверо, иногда с представителем управления, иногда без. Обычно, если сопровождающий и был, им оказывался Коллинз, делавшийся такой же неотъемлемой частью обстановки, как радиоприёмник в каждом нашем номере.
Узнав его получше, я получил подтверждение давнему подозрению: «Коллинз» был ему таким же родным именем, как мне «Палмер». Настоящее его имя я узнал, но так и не пользовался им — псевдоним уже вошёл в привычку.
За одним исключением, с вымышленными именами хлопот не было: лётчики народ в общем свойский и фамилиями пользуются мало. Исключением оказался пилот, чья фамилия начиналась на «Мак» — отчего, разумеется, и прозвище у него было Мак. Управление же дало ему легенду на имя Мёрфи. По счастью, никто ни разу не спросил Мёрфи, почему его зовут Мак.
Больше хлопот доставляли выдуманные адреса, которые нам велено было указывать в гостиничных книгах. Подозреваю, в эту же ловушку попадало немало людей — правда, по другим поводам. Стоит начать сочинять адрес на месте, как в голове делается пусто. После нескольких любопытных взглядов портье мы научились заготавливать свои легендированные адреса заранее.
Тайными агентами мы, надо думать, были неважными. Хотя допуск к совершенно секретным сведениям имелся у всех, а служба в ВВС приучила нас к режиму, себя мы считали лётчиками, а не шпионами, и все эти предосторожности в духе «плаща и кинжала» временами нас смешили.
Приказ предписывал явиться в Омаху, штат Небраска. Поскольку там находился штаб Стратегического авиационного командования, к которому мы все были приписаны, ничего необычного в этом не было. Однако в Омахе нам дали телефонный номер. Никого не удивило, что ответил Коллинз. Встретив нас в аэропорту, он попросил нас снова назваться вымышленными именами, после чего вручил билеты на ближайший рейс в Сент-Луис.
Смех мы подавили, хотя и не без труда: Сент-Луис был одной из промежуточных посадок по дороге в Омаху.
Из Сент-Луиса мы вылетели в Альбукерке, который, как выяснилось, и был настоящей целью поездки, и легли в клинику Лавлейса на недельное обследование.
Оно было немыслимо дотошным. О существовании многих проб, которым нас подвергали, я и не подозревал, о чём и сказал одному из врачей. Раньше их и не существовало, засмеялся он; многие придуманы специально для вас. Немало проб, испытанных впервые на нас, позже вошло в медицинские обследования астронавтов. Через клинику Лавлейса прошёл весь состав программы «Меркурий».
Иногда, если мы спрашивали, нам объясняли назначение той или иной серии проб. Скажем, часть их должна была выявить малейшую склонность к клаустрофобии. Тогда я не понимал, почему это так важно.
Смысл других проб не поддавался разгадке — пока не выяснилось, что к нашему обследованию они отношения не имеют. Врачи давно заметили, что лётчики как сословие стареют, судя по всему, медленнее прочих. Клиника Лавлейса получила государственный грант на выяснение причин. А мы просто подвернулись под руку в качестве подопытных кроликов.