27 декабря: «Сегодня четыре письма. Два от Барбары, одно от мамы с папой и одно от Джесси. У Джесси и у Барбары были фотографии».
31 декабря: «Канун Нового года — очень одинокий день, полный воспоминаний. Несколько часов писал историю своего здешнего сидения [тетрадь]. Много думал о жене. Хоть бы уснуть сегодня».
Глава двенадцатая
В первый день нового года я вздрогнул, услышав по радио собственный голос. Передавали итоги важнейших событий 1960 года, и куски процесса пустили в эфир снова.
Я спросил Зигурда, не поминали ли лётчиков с RB-47, но об этом новости странным образом молчали. Насколько я знал, их ещё не судили. И всё же на случай, если их привезли во Владимир, я снова стал насвистывать на прогулках американские песни — в надежде подать знак.
Мои дневниковые записи 1961 года начались с забавного.
1 января: «Только что вскрыл коробку, думал — печенье. Оказались „Коктейльные вкусности“! Ну зачем, скажите на милость, американское посольство шлёт мне закуску к коктейлям, зная, что коктейлей у меня нет и взять их негде?»
Второго января обычную передачу прервали ради новогоднего тоста Хрущёва. Страшно взволнованный, Зигурд перевёл его мне. Хрущёв сказал, что с уходом старого года и старого правительства Соединённых Штатов Россия готова забыть историю с U-2 и начать 1961 год с чистого листа!
Дневник: «Не могут же они забыть об этом, пока я сижу в тюрьме? Большая надежда».
Зигурд её разделял. Он с самого начала твердил, что весь срок я не отсижу.
В тот же день случилось и ещё кое-что, отчего мне захотелось верить, что он прав.
Пока Маленький майор был в отпуске, почту приносил майор Яковлов. Уже уходя, он сказал, что нам не мешало бы постричься.
Тетрадь: «Очень странно: раньше никто ни разу не заикался о стрижке, хотя стричься нам, безусловно, было пора».
Для заключённого всё необычное, каким бы ничтожным оно ни казалось, полно значения.
Сперва тост Хрущёва, потом замечание майора Яковлова о стрижке. Если меня решили отпустить, им нужно, чтобы я выглядел прилично. Всё сходилось.
Конечно, напомнил я себе, стрижка нам и вправду была нужна. Могло быть и совпадение.
Я в это не верил. Ни на секунду.
За возбуждением пришёл откат.
Дневник, 3 января: «Мысли тянут вниз. Шансы выйти скоро, наверное, лучше прежнего, но я слишком мелкая сошка, чтобы кто-нибудь обо мне беспокоился. Освобождение моё зависит от прихоти людей, которым решительно всё равно, что станется со мной или с любым отдельным человеком. Они мыслят миллионами, а не единицами. Склеил сегодня больше пятисот конвертов».
Израсходовать разом всю свою норму в двести пятьдесят конвертов было следствием нервов. И расплата пришла тут же.
4 января: «Сегодня кончилась бумага для конвертов. Больше нет, так что клеить не из чего».
5 января: «День вышел очень скверный. Почти весь день в подавленности. Помылся и должен был постричься, но парикмахер не пришёл».
Тетрадь: «Заключённый никогда не расстаётся с надеждой. Он всё ждёт какого-нибудь чуда. Не будь этого, в тюрьмах было бы, вероятно, куда больше бунтов… Человек в тюрьме сошёл бы с ума, если бы где-то на дне сознания не жила надежда так или иначе выйти».
Постригли нас седьмого.
Девятого майор пришёл снова. Я спросил прямо, каковы мои виды. Он ответил, что дела мои пойдут хорошо, если Кеннеди поведёт линию на улучшение отношений с СССР.
На этот раз я и не пробовал скрыть волнения. Одному я у коммунистов, и в особенности у КГБ, научился: личного мнения никто никогда не высказывает. Всякое суждение предваряется коллективным «мы». «Мы полагаем…», «Мы считаем…» Мне никогда не говорили ничего, что не было бы одобрено Москвой, что не было бы официальной линией. Майор не позволил бы себе и этого, не будь у него уверенности, что виды хороши.
11 января: «Кажется, я об этом ещё не писал, но с 1 мая у меня в ушах не смолкает высокий звон. Сегодня вечером он был тише обычного».
13 января: «Сегодня отличные новости. Полковник (областной КГБ, из Владимира) сказал мне, что моё освобождение целиком зависит от того, как Кеннеди отзовётся на новогодний тост Хрущёва. Очень надеюсь, что двадцатого в своей речи Кеннеди твёрдо выскажется за добрые отношения и за ослабление напряжённости в мире. Надеюсь, он повторит сказанное в кампанию — насчёт извинений за полёт и прочего».
15 января: «Начал «Бен-Гура». Сегодня утром довёл ковёр до конца — больше по нему сделать нечего. Надеюсь, скоро сам отвезу его в Штаты. Почти уверен, что в феврале буду на свободе, хотя всегда есть вероятность, что этого не случится. Думать об этом отказываюсь. На ужин картошка».