Никакого русского источника Моссмен не назвал, но сообщил:
«Полагают, что он [Пауэрс] находится во Владимирской тюрьме под Москвой. Его освобождение задумано как знак растущего доброжелательства между Советским Союзом и Америкой».
В Вашингтоне представитель госдепартамента заявил: «Мы ничего об этом не слышали».
Я перечитал это несколько раз, и с каждым разом злился всё сильнее.
Кто такой этот Моссмен и зачем ему печатать такую ложь? Выдумал ли он всё, лишь бы написать статью, а если источник у него был — то кто он и чего они с ним рассчитывали добиться?
Отец уверял, что этой истории не верит. Но надпись на конверте говорила об обратном. А если поверил родной отец — что же остальные?
«Я гражданин Соединённых Штатов и горжусь этим, — писал я ему. — Не тревожьтесь, что я сделаю что-нибудь такое или дам своей стране повод во мне усомниться. Похоже, этот британский корреспондент по каким-то неведомым мне причинам старается заставить людей поверить, будто я отрёкся от своей страны. Я бы никогда этого не сделал. Даже предложи мне немедленное освобождение при условии, что я останусь в Советском Союзе, я бы отказался. Не потому, что не смог бы здесь жить, а потому, что я американец и всегда останусь американцем.
Не представляю, откуда этот Моссмен взял свои сведения, — разве что выдумал сам. Можете быть спокойны: как только меня освободят, я вернусь домой, туда, где мне место и где я хочу быть. Мысль остаться здесь мне и в голову не приходила.
Будь я на свободе, я потребовал бы, чтобы он назвал свои источники, а окажись это его собственным сочинением — подал бы на него в суд (единственный способ втолковать ему, что от его вранья страдают живые люди). Уверен, он и не задумался, как эта ложь скажется на моей репутации в будущем.
Больше всего меня мучит то, что многие, прочитав статью, ей поверят. Для иных я окажусь предателем — хотя в статье нет ни слова правды».
Насчёт отцовского напоминания о Патрике Генри я заметил: «Его помнят — и к его чести — за то, что он сказал. А меня, похоже, будут помнить — к моему бесчестью — за то, что написал какой-то корреспондент, хотя в написанном им нет ни слова правды.
Я родился американцем и намерен умереть американцем. Надеюсь, в Штатах».
Что до достоверности другой части сочинения Моссмена, я отметил, что нынче третье мая, два дня после обещанного освобождения, а я «по-прежнему занимаю ту же камеру в той же тюрьме».
Похожее письмо я написал и Барбаре, заодно спросив, что она делала в Нью-Йорке — «или это тоже ложь?».
Ложь, судя по её письму от восьмого. Приложив вырезку с сочинением Моссмена, она объяснила, что он с ней не говорил и что в Нью-Йорке её не было. Впрочем, статью широко разошли телеграфные агентства, и телефон у неё звонил без умолку с просьбами об интервью.
Пристрастие Барбары к газетной шумихе меня беспокоило. Незадолго до того она передала в журнал несколько моих писем, даже не потрудившись меня уведомить. Она объясняла, что интервью — единственный способ удержать дело в общественном сознании, и спорить с этим я не мог, но всё же хотел бы, чтобы хоть часть уходившего на это времени она отдавала письмам.
Когда мы с Зигурдом пришли в контору за моей ежемесячной посылкой из посольства, дежурил новый человек. Правил он не знал и отдал мне журналы, в том числе четыре номера «Тайма». Впервые за всё время в России мне достался американский новостной журнал, и я жадно прочёл каждый номер, стараясь составить представление о мире снаружи.
О моём деле нашлось одно упоминание. И оно меня озадачило.
«Должна ли нас тревожить разница между поведением лётчика Пауэрса и Натана Хейла?» — спросил президент Фонда республики Роберт Мейнард Хатчинс. Ответа он дожидаться не стал. Он уже разглядел тревожные «признаки того, что нравственный облик Америки меняется», и поручил фондовскому Центру изучения демократических институтов заняться этим вопросом на два года. С помощью таких людей, как член Верховного суда Уильям О. Дуглас, президент Калифорнийского университета Кларк Керр и философ-иезуит Джон Кортни Мюррей, Хатчинс надеется собрать «различные взгляды на то, какой должна быть в Америке хорошая жизнь», и прийти к «надёжным выводам о нашей национальной силе и слабости».
«Интересно, о чём он вообще? — писал я Барбаре. — Надеюсь, меня не обвиняют в перемене нравственного облика Америки».
В письме я отшутился, но заметка меня встревожила. Не из-за моссменовской ли лжи всё это? Или же меня по какой-то неведомой мне причине бранят в Соединённых Штатах, а родные это от меня скрывают?