— Хайль…
— Кстати, не в службу, а в дружбу. Поторопи фельдфебеля с завтраком. И пусть тот, кто на пост заступит, мне кофе принесет.
— Могли бы и не напоминать, господин барон… — проворчал сменившийся пилот. — Твои аристократические причуды, Дитрих, каждому известны.
— Не сметь пререкаться со старшими по званию, господин лейтенант! — заорал в спину своему товарищу весельчак барон, громко хохоча во все горло. — А то я за ужином твою порцию шнапса выпью…
Сменившийся с дежурства немец легко выпрыгнул из люка на травку, пренебрегая трапом, и показал оставшемуся в самолете товарищу два пальца. Имея в виду, конечно же, находящегося в кабине напарника. Потом, потянулся с хрустом, глубоко вдыхая промозглый лесной воздух, помахал руками, сделал несколько приседаний и, высоко вскидывая колени, резво побежал к сторожке.
«Шесть плюс два? — вычленил и суммировал в уме случайно полученную информацию Малышев. — Совсем фрицы страх потеряли… Хотя, если взглянуть с другой стороны, некоторая логика в этом прослеживается: чем меньше людей привлечено к операции, тем выше степень секретности. А наш оберштурмбанфюрер наверняка больше всего опасается утечки информации. Да и обнаружили мы их самолет, чего там лукавить, совершенно случайно. Если б Колька не услал меня готовить пути отхода, никто на этот аэродром ни в жизнь бы не наткнулся… Так что обвинение в халатности придется снять как не выдержавшее критики. Восемь человек… А это значит — двое спят после ночи, двое — дежурят у самолета, остальные четверо — готовят пищу и занимаются… самоподготовкой. И все рассредоточены. Максимум — пары. Отличный расклад! Даже Колесникова подключать не придется, сами со старшиной управимся…»
Он задумчиво поглядел на ту часть самолета, где размещалась кабина, машинально потирая мочку уха.
«Заманчиво, конечно, но потом придется дожидаться здесь солдата с кофе. А если он замешкается или не один заявится? Да и Кузьмич обеспокоится. Нет, зря рисковать не буду… Никуда пилот не денется. Сперва с остальными разберемся».
Глава восемнадцатая
— Слышь, Степаныч, а ты как умудрился сухим остаться? — поинтересовался капитан Пивоваренко. — Раздевался, что ли?
— Не… Наш ефрейтор секрет Христа знает… — хохотнул Петров. — Ходит по воде аки посуху.
— И в самом деле? — только теперь Корнеев обратил внимание на то, что его ординарец единственный из всей группы одет в совершенно сухую форму. — Ты как речку переходил?
— По мостку… — не совсем понимая, чего от него хотят, ответил Семеняк.
— По какому еще мостку? Где? — оживился командир.
— Обыкновенному… Как из лесу вышел, свернул с дороги направо, а дальше — тропка сама к речке вывела. А там мостик с берега на берег переброшен.
— Что же ты сразу не доложил?
— Да как-то к слову не пришлось… — пожал плечами Семеняк. — Да и не ставил мне никто такой задачи: мосты искать.
— Согласен, — кивнул Корнеев. — Это хорошо, что мостик. А то водичка в речке слишком бодрящая. Теперь хоть на обратном пути купаться не придется.
— Разрешите спросить, товарищ командир, — придвинулась поближе к Корнееву младший сержант Мамедова.
— Конечно, Лейла. Слушаю тебя… — замедлил тот шаг. — Что-то важное?
— Вы только не смейтесь, — замялась девушка.
— Обещаю, не буду, — заверил ее майор. Но потом все же не утерпел и пошутил, ответом подразумевая, что девушка интересуется им. — Я не женат и детей не имею…
Реплика была столь неожиданной, что Лейла не удержалась и хихикнула.
— Да ну вас. Я же серьезно…
— Ладно, не обижайся. Ну чего спросить хотела, говори?
— Скажите: вам не страшно?
Вопрос прозвучал не слишком четко, но Корнеев понял и ответил со всей искренностью.
— Конечно, страшно, Ляля. Совершенно не боятся смерти только клинические идиоты. И не верь, когда говорят, будто на войне ко всему привыкаешь… К этому нельзя привыкнуть. Особенно — к гибели товарищей. Взять себя в руки, не думать о смерти — это да, можно и нужно. Инстинкт самосохранения в человеке самой природой заложен. Иначе вымерли б давно… Но на то нам дадены ум и воля, чтобы побороть в себе страх, когда цель дороже жизни. Хотя, если вдуматься, смерть совершенно не страшна. Еще запорожские казаки — воины, веками оберегающие южные границы Руси от татар и турков, поговаривали, что смерти бояться нечего. Поскольку, пока мы живы — ее нет. А когда она заявится — нас уже не будет. Я уверен, что и у казахского народа тоже найдется похожая пословица. Правда?