— Единственное, что ты можешь здесь увидеть в ближайшие пять секунд, — проворчал я, — это меня. За то, что случится позже, не отвечаю, — добавил я и направился к двери.
На полпути меня остановил ее голос:
— Ты меня не любишь? — спросила она холодным, деловым тоном, каким обычно справляются о погоде. Меня это озадачило. Я внимательно посмотрел на нее:
— А ты как думала? Трудно любить человека, которого не знаешь. Потом-то может быть всякое. Но ты не бойся. Тебе сие не грозит…
Она покачала головой. У нее были черные как ночь волосы. В свете здешнего дня они отливали рыжиной, делали более худощавым округлое лицо, струились на плечи и изгибались там наподобие утолщенного басового ключа. Отличная девушка. Приятно подумать, что она не умрет и до конца света будет также вот глядеть на какого-нибудь подобного себе бессмертного. Я поймал себя на том, что подумал, женат ли Норин. Мое лицо расплылось в улыбке.
Она тоже улыбнулась.
— Ты меня не любишь, — повторила она уже утвердительно, повернулась и сделала несколько шагов к каменной стене. Потом остановилась и взглянула на меня. Я увидел ее глаза, голубые, с искорками старого золота.
Я не ответил. Мне вдруг почудилось, что вокруг что-то изменилось. Кто сказал, что мне необходимо что-нибудь с собой делать? Грениан? Или, может, Норин?
— Я тебе нравлюсь? — спросил я совсем тихо. Она вздрогнула, потом резко покачала головой.
— Не сейчас, — в уголках ее глаз обозначились морщинки.
При случае надо будет спросить, сколько ей лет. Вероятно, не больше двадцати двух-двадцати трех. Для куколки — глубокая старость. Для девушки…
— Не сейчас, — повторила она уже другим тоном, наклонила голову и вытянула губы трубочкой, словно собиралась свистнуть. Я почувствовал, как у меня немеют кончики пальцев.
— А напрасно, — проворчал я. — Тебе не следовало бы насиловать себя. Человек должен заниматься своим делом, хочет он того или нет. Норин многое понимает, но не очень-то рассчитывай на его понятливость. Если подкачаешь, он тебе не простит.
Несколько секунд она стояла неподвижно. Наконец до нее дошел смысл моих слов. Губы ее дрогнули, и она сорвалась с места, словно хотела перепрыгнуть через меня. Я отступил на шаг и успел придержать ее за плечо.
— Мы достаточно далеко от Земли, — заметил я. — Пора забыть о театре. Скажи им, пусть подыщут кого-нибудь более подходящего. На их век чокнутых фотоников хватит. А второй такой девушки они могут и не найти. Что до меня, то, думается, игра не стоит свеч. Можешь заверить их, что я буду вести себя пристойно. Пусть не паникуют. И не спешат. Мне совестно за них. Такие девушки, как ты, должны прогуливаться по пляжам, раздавать отдыхающим минеральную воду или выращивать розы, а не выполнять роль наживки у разных там Норинов. Передай им. И не забудь добавить, что это мои слова, а то они чего доброго разобидятся на тебя. И вот еще что, — закончил я. — Не люблю брюнеток. Запомни это на тот случай, если я еще когда-нибудь перестану тебе нравиться…
— Пусти, — сказала она спокойно, скосив глаза на свое плечо.
— Это уже лучше, — засмеялся я. — Изволь…
Я отпустил ее и шутовским жестом указал на дверь. Она не пошевелилась. Выдержала так минуту, может, полторы. Наконец глубоко вздохнула и, не глядя на меня, произнесла, как бы обращаясь к самой себе:
— Жаль. А я, например, люблю таких, как ты. Во всяком случае, так мне казалось. Я слышала, что… — голос перестал ее слушаться, — что… у тебя были неприятности. Я слышала… — она замолчала. Закусила губу. Сплела перед собой руки и подняла их, будто собиралась поймать мяч. Неожиданно рванулась к выходу. Я раскрыл рот, намереваясь сказать что-то, но резкий звук захлопнувшейся двери остановил меня. Думаю, толстой пластиковой плите, из которой была сделана дверь, не доводилось испытывать подобного обращения.