Боль в черепе постепенно проходила. Я закрыл глаза и немного переждал. Надо было что-то делать. Понять, что здесь происходит, и решить, смогу ли я воспротивиться, если дело зайдет слишком далеко. Я сжал кулаки и попытался собраться с мыслями. Не получилось. Я просидел еще несколько секунд, с таким же успехом это могли быть минуты. Попытался встать. Пошло неожиданно легко. И тут я вспомнил — я на Бруно, в диагностическом кабинете. Смотрю на техников. Их двое, не так, как в первый раз, в Центре.
Да, но это же не диагностический кабинет и вообще не кабинет. Следовательно, они уже закончили. В таком случае я должен… Нет, не помню. Ничего я не должен. А если что-то и должен, так сидеть в кресле и ждать, пока они произведут свою идиотскую запись.
Со мной творилось что-то неладное. Запись. Это слово взбудоражило меня сильнее, чем следовало бы. Зачем обольщаться. Если я не в диагностическом кабинете, то это может означать только одно: мой фокус не удался.
Я вспомнил все. Почти все. Я взорвал пантомат, вернулся и несколько дней размышлял, что делать дальше. Разговаривал с Норином, Гренианом. Решил, что посещу «сокровищницу», где хранились генофоры.
На этом «фильм» обрывался. Если я здесь, в месте, не похожем ни на что, значит, я не успел сделать то, что хотел. Либо все кончилось неудачей. Впрочем, не в словах дело.
Я пришел в себя, встал и провел пальцами по лицу. Оно было в порядке. Я взглянул туда, где после исчезновения световой воронки остался светящийся след. Он все еще был там, только превратился в большие оранжевые буквы: ВЫХОД.
Выпрямившись, я двинулся к двери. Она отворилась от легкого прикосновения. Я вошел в ярко освещенное помещение. Глаза отвыкли от света. Когда я наконец смог их открыть, то увидел, что на стене висит обыкновенное прямоугольное зеркало, а рядом с ним, на стальном крючке — рабочий комбинезон. Я снял его и примерил. В самый раз. Естественно. Они подумали обо всем. Это у них разработано в мельчайших деталях.
Я даже не взглянул в зеркало. Натянул комбинезон, открыл дверь. Да, это Бруно. Не помню, был ли я когданибудь в этой комнате, но форма иллюминаторов, покрытие стен и характерные изломы конструкций не оставляли сомнений.
Ну и прежде всего — они: Грениан, Норин, Митти, двое других. И те же самые техники, которые мытарили меня в соседнем кабинете. Когда это было? Вчера? Неделю назад? Не все ли равно.
Увидев меня, они замолчали. Я прервал их беседу. Они только окончили работу. Их руки еще лежали на пультах под светящимися экранами. Они наблюдали, как я появлялся на свет. Трансляция из родильного зала. Поучительно.
Я сделал несколько шагов и остановился. Посмотрел на них, медленно переводя взгляд с одного на другого, и прохрипел:
— Получайте.
Несколько секунд мне пришлось бороться с тем, чтобы как-нибудь глотнуть воздуха, не раскашлявшись при этом. В горле было сухо, как в Сахаре. Я огляделся, ища глазами кран. Один из техников встал, подошел к емкости у стены, наполнил кружку и подал мне. Какая-то слегка пузырящаяся жидкость, кисловатая и в то же время безвкусная. Я выпил и почувствовал себя лучше.
Настолько, что мог постоять еще немного и подождать, что они скажут.
Они молчали. Я уставился на Норина. Он отвел глаза, сглотнул, но продолжал молчать. Надо же. Даже он.
Я вернул технику кружку и оглянулся. Нет, здесь я не бывал никогда. Разве что давно, еще в стажерах, но тогда эта кабина наверняка выглядела иначе. Реанимационные помещения в те времена еще никому не снились.
Теперь здесь размещалась лаборатория. Почти все полукруглое помещение было забито аппаратурой. Отсюда они следили за процессом "воздействия на белки". Сюда приносили свои пробирочки, когда на оригиналы сваливались неотвратимые неприятности. Стало быть, вот как оно выглядит!