— Не щекочи, а то получишь.
Это была первая фраза, которую я от нее услышал, вернее, почувствовал. Я сидел, как статуя, на краю кровати, а рука сигнализировала дальше:
— Осел.
— Кто, я?
— Да. Ты. Сразу надо было так.
— Так что же ты не дала знать?
— Сто раз, идиот. А тебе хоть бы что.
Действительно, теперь я вспомнил, что она уже много раз царапала меня то так, то эдак, но мне в голову, то есть в мою часть головы, не пришло, что это морзянка.
— Господи, — царапал я по руке, — так ты можешь говорить?
— Лучше, чем ты.
— Так говори, и ты спасешь меня, то есть нас.
Трудно сказать, кто из нас набирался сноровки, но молчаливый разговор пошел быстрее.
— Что случилось на Луне?
— А ты что помнишь?
Эта неожиданная перемена ролей удивила меня.
— Ты не знаешь?
— Знаю, что ты писал. А потом закопал в банке. Так?
— Так.
— Ты писал правду?
— Да, то, что запомнил.
— И они это сразу выкопали. Наверное, тот первый.
— Шапиро?
— Не запоминаю фамилий. Тот, что смотрел на Луну.
— Ты понимаешь, когда говорят голосом, вслух?
— Плохо, разве что по-французски.
Я предпочел не расспрашивать об этом французском.
— Только азбуку Морзе?
— Лучше всего.
— Тогда говори.
— Запишешь — и украдут.
— Не запишу. Даю слово.
— Допустим. Ты знаешь что-то, и я знаю что-то. Сначала скажи ты.
— Так ты не читала?
— Не умею читать.
— Ну хорошо… Последнее, что я помню, я пытался установить связь с Вивичем, когда выбрался из взорванного бункера в японском секторе, но ничего не вышло. Во всяком случае, я ничего не припоминаю. Знаю только, что потом высадился сам. Иной раз мне кажется, будто я что-то хотел забрать у теледубля, который куда-то проник… или что-то открыл, но не знаю что и даже не знаю, какой это был теледубль. Молекулярный — вряд ли. Я не помню, куда он делся.
— Тот, в порошке?
— Ну да. А ты, наверное, знаешь… — осторожно подсказал я.
— Сначала расскажи до конца. Что тебе кажется в другой раз?
— Что никакого теледубля там не было, а может, и был но я уже его не искал, потому что…
— Что?
Я заколебался. Признаться ему, что мое воспоминание — словно кошмарный сон, который не передать словами и после которого остается только ощущение чего-то необычайного?
— Не знаю, что ты думаешь, — скребла она по мне, — но знаю, ты что-то затеваешь. Я это чувствую.
— Зачем мне что-то затевать?
— Затем. Интуиция — это я. Говори. Что тебе кажется "в другой раз"?
— Иногда у меня такое впечатление, будто я высадился по вызову. Но не знаю, кто меня вызывал.
— Что ты написал в протоколе?
— Об этом — ничего.
— Но они все контролировали. Значит, у них есть записи. Они знают, получил ты вызов с Луны или нет. Они все прослушивали. Агентство знает.
— Не знаю, что знают в Агентстве. Я не видел никаких записей, сделанных на базе, ни звуковых, ни телевизионных. Ничего. Ты же знаешь.
— Знаю. И еще кое-что.
— Что?
— Ты потерял порошкового?
— Дисперсанта? Конечно, потерял, а то зачем бы мне лезть в скафандр и…
— Дурень. Ты потерял его иначе.
— Как? Он распался?
— Его забрали.
— Кто?
— Не знаю. Луна. Что-то. Или кто-то. Он там преображался. Сам. Это было видно с борта.
— Я это видел?
— Да. Но не мог уже контролировать. Его.
— Тогда кто им управлял?
— Не знаю. От корабля он был отключен, но продолжал преображаться. По всем своим программам.
— Не может быть.
— Но было. Больше я ничего не знаю. Снова Луна, внизу. Я был там. То есть ты и я. Вместе. А потом Тихий упал.
— Что ты говоришь?
— Упал. Наверное, это и была каллотомия. Тут у меня провал. Потом снова корабль, и ты укладывал скафандр в контейнер, и песок сыпался.
— Значит, я высадился, чтобы узнать, что случилось с молекулярным дублем?
— Не знаю. Может быть. Не знаю. Тут провал. Для того и нужно была каллотомия.
— Умышленная?
— Да. Может быть. Наверное, так. Чтобы ты вернулся и не вернулся.