Сергеев откинулся на спинку стула, скрестил вытянутые ноги. Он внимательно и сочувственно смотрел на собеседника. А действительно, почему Зверев не предупредил? Он же, отлично зная Бориса, понимал, что тот переживет неприятные минуты.
— Забудем на секунду о вашей работе…
— О «твоей» работе, Борис, — поправил Сергеев.
— Как бы ты отнесся к другу, который подложил бы тебе такую свинью?
— Я не свинья, — сыронизировал Сергеев. — Николай мне объяснил, что не расскажет вам о нашей встрече, хочет, чтобы вы, не сговариваясь, рассказывали правду.
— Так и сказал? — возмутился Борис. — На него похоже. Ух, правдолюбец! — Борис снова взглянул на Сергеева, смирился и, пробормотав очередное проклятие в адрес Николая Зверева, начал рассказ:
— Прилетели мы в Монте-Карло восемнадцатого февраля, в шесть утра по местному времени. Подали автобус, доставили в гостиницу «Реджина», номера всем дали отдельные, с ванными комнатами, как полагается. Я проверял, пятьдесят франков в сутки такой номер стоит, — пробормотал Борис. — Николаю, как всегда, повезло. Ему дали номер за шестьдесят франков. — Он подошел к книжной полке, положил перед Сергеевым рекламный проспект. — Можете себе оставить.
— Спасибо. — Посмотрев на гостиницу «Реджина», Сергеев отодвинул проспект в сторону.
Сначала Борис говорил с трудом, словно переводил с чужого языка, но постепенно освоился, продолжал рассказ, пересыпая его шуточками.
— Был последний день Олимпиады. Я хотел смотреть по телевизору прыжки с трамплина, но Николай сказал, чтобы я не валял дурака. Пришлось со всеми тащиться осматривать город. Интересно, конечно. Проклятые капиталисты понимают толк в развлечениях. — Он обернулся к двери. — Девчонки там — все отдай, и мало. Почему бабы там хороши? Стирка, готовка — у них это не принято. Наших так распусти, тоже в кинозвезд превратятся.
Позавтракали, — он поднял глаза к потолку, — кусочек поджаренной ветчинки, ложка каши, не то перловой, не то овсянки; кофе, сок или кока-кола, на выбор. С их жратвы не разбежишься. Поехали на экскурсию, ну, я тебе уже рассказывал. Ничего крамольного я не помню.
— Николай Зверев выпивал? — спросил Сергеев.
— Нет, — ответил Борис и посмотрел на собеседника святыми глазами.
— Он говорит, что выпивал.
— Откуда? Там спиртное на вес золота. Ты знаешь, сколько туристу валюты дают?
— Чтобы ты, Борис, знал, что я тебя не подлавливаю и Николай мне это рассказывал сам, могу сообщить: к тебе в самолете обратился немец, попросил открыть фляжку, ты его к Николаю переадресовал. Они в самолете и выпили.
— Пожалуйста, — легко согласился Борис, — уж если на эту тему разговор зашел, могу под присягой показать: Николай пьет образцово-показательно. Я его за всю жизнь два раза выпившим видел, и то дома. Он сколько ни выпьет, только глаза блестят да говорит чуть медленнее. Он пьяных терпеть не переваривает, за столом с таким сидеть не станет. — Он говорил горячо и серьезно, смотрел Сергееву прямо в глаза. — О Николае в отношении водки многие сказки рассказывают, и я пошутить люблю. Злые это сказки и шутки. Вот в феврале завязал, пока работу не закончит, в рот не возьмет. Праздник, день рождения, свадьба, похороны — ни капли!
— Да, я видел, — сказал Сергеев, — два дня назад, у Новикова, ни рюмки не выпил.
— Ну вот, а басни о нем все равно рассказывают. Ты знаешь, Николай сборную страны тренировал? Нет? А как ушел? Все было нормально, ребята довольны, выигрывали. Потом приклеили ярлычок: пьяница. И привет. Конечно, он сам виноват. Если Николай выпить захотел, то выпьет при черте, а не только при большом начальстве. Ну, ему замечание сделали, он известно: подите, мол, туда и туда. — Борис свистнул. — Только его сборная и видела.
— Сейчас Зверев вроде не жалеет…
— Сейчас не жалеет. Тогда не сладко было. Сейчас пишет. Умереть можно! — Борис улыбнулся, не выдержав, расхохотался вовсю.
Он смеялся, по небритым щекам текли слезы. Борис вытирал их ладонью, продолжал всхлипывать. Сергеев не мог удержаться и тоже рассмеялся. Он смотрел на Бориса и, хотя не страдал излишней доверчивостью, не сомневался в его непричастности к расследуемому делу. Перестав рассказывать байки и хохмить, Борис стал добрым, обаятельным, главное, душевным. Не столько в словах, сколько в тоне, каким он рассказывал о Николае, чувствовалась любовь к другу. Кстати, у Зверева этого качества Сергеев не заметил. У Зверева скорее сквозило легкое пренебрежение. Борис, где-то безусловно признавая старшинство друга, относился к нему как к капризному, трудному ребенку.