Эти слова были произнесены мной намеренно беззлобно и даже весьма обыденно. Короче говоря — совершенно безэмоционально. И, как я ожидал, такой тон напугал бывшего специального агента сильнее любых криков.
Стоун уставился на клинок американского ножа, что подарил мне вэдэвэшник.
— Понял, — сглотнул он. — Я буду нем, как могила.
— Я на это надеюсь, — поднялся я. — Вставай.
Не успел Стоун подняться, как внезапно раздался одиночный выстрел. Стоун тут же рухнул обратно на тропу. Я тоже залёг прямо там, где стоял.
А потом увидел, как впереди, метрах в двадцати выше по тропе, со скалы рухнул душман, да так и замер у её подножия трупом. Ещё один засуетился метрах в трёх над землёй, на скальном выступе, скрытом от нас заворотом стены. Душман отбросил нож и принялся карабкаться вверх по скале, к третьему, уже что-то кричащему ему сверху, с её плоской вершины.
Все трое не носили огнестрельного оружия и выглядели настоящими оборвышами. Видимо, это были недобитки отряда Мирзака, решившие устроить на нас засаду.
— Сука, мля… — выругался Стоун, проявив неплохое знание и русской обсценной лексики, — откуда стреляли⁈
Несколько мгновений я искал стрелка взглядом. Впрочем, стрелок выдал себя сам. Он, совершенно невидимый меж камней, вдруг взял и помахал мне рукой.
— Алим… — тихо прошептал я и улыбнулся.
Значит, он наблюдал за нами и сменил позицию, чтобы прикрывать. Выносливый чёрт, что ни говори.
Я махнул ему в ответ. Потом бросил американцу:
— Вставай. Надо ускоряться. Выстрел слышали не мы одни.
— Слышали? — сказал Мирзак, когда услышал отгремевший в горах выстрел.
Моджахеды Халим-Бабы, занимавшиеся тем, что обирали мертвецов, проверяли подпруги и уздечки, а также перезаряжали оружие, все как один напряглись.
Халим-Баба, уже поставивший ногу в стремя, замер на полудвижении.
— Слышали? — повторил Мирзак, которого верёвкой привязали к луке одного из сёдел. — Это он. Стрелок.
— Откуда ты знаешь? — поморщился Халим-Баба.
Мирзак, весь обратившийся в слух, не ответил на его вопрос.
— Я знаю, где стреляли, — вместо этого сказал он.
Глава 8
— Неважно выглядит твой товарищ, комрад Селихов, — проговорил Стоун, пока я осматривал раны Алима.
Мы добрались до позиции, которую занял Канджиев, примерно через минут семь после прозвучавшего выстрела.
Алим, как всегда, профессионально определил точку, с которой можно было вести огонь. Это была удобная, спрятанная за камнями вымоина на склоне. Если смотреть снизу, казалось, что позиция находится наравне с землей, но по ходу спуска все оказывалось иначе. Вымоина, переходившая в едва видимое, небольшое русло, проделанное дождевой водой, пряталась в камнях с фронта и поросла невысокой травой с левого фланга.
Идя внизу, заметить здесь стрелка было почти невозможно.
Алим, по всей видимости, заметил это место еще когда мы спускались с вершины. А потому, несмотря на слабость, добрался сюда сам. И все же этот маневр стоил ему невероятного напряжения сил.
Канджиев полулежал на спине, опираясь на пологую стенку вымоины, и глубоко дышал.
— Он вообще идти-то может? — спросил Стоун, косясь на автомат Алима, лежащий рядом с пограничником.
— Даже и не думай, — проговорил я, осматривая рану Канджиева и краем глаза ловя взгляд Стоуна.
— Какой внимательный. Ты смотри, — хмыкнул Стоун, а потом обернулся, чтобы посмотреть вниз по склону.
Как ни странно, раненое плечо Канджиева заживало вполне неплохо. Пулевое отверстие затягивалось как надо и даже почти не воспалилось. Чего нельзя было сказать о пальцах правой руки.
Рука, туго перетянутая грязноватым бинтом, неестественно и страшно опухла. Когда я осторожно размотал повязку, то нахмурился. Кисть Алима, лишённая ногтей, походила на красную, влажноватую перчатку. Подушечки пальцев сильно опухли. От запястья к локтю туго тянулись едва заметные розовые нити — тревожные дорожки, по которым болезнь пыталась пробиться дальше в тело. Рука горела огнём, а Алим кривился от боли, когда я прикасался к отёкшей коже.
Стоун, заглядывая мне через плечо, присвистнул.
— И как он еще стрелять с такой рукой умудрился?
Алим, перетерпев боль, взглянул на Стоуна. Мрачно проговорил:
— Если надо будет, я тебя ею еще и придушу, понял?
— Ох-хо-хо, — злорадно поморщился американец. — Какие вы все в вашем Союзе злые, а?
— Саша, — Алим зажмурился от боли, пока я менял ему повязку, — скажи этому сукину сыну, чтоб захлопнул пасть. А то я щас сам встану… Да так встану, что ему до конца жизни болтать не захочется…