И каждый раз это задевало самолюбие Стоуна.
Однако больше всего на свете Стоун привык прислушиваться к двум вещам: гласу рассудка и инстинкту самосохранения. И если первый твердил лишний раз не дергаться, то второй просто кричал об опасности.
Стоун послушался их и в этот раз. Не стал ничего предпринимать.
Понимал он так же и то, что в одиночку ему вряд ли выбраться живым.
Время упущено. Спустись он вниз, к той расщелине, наверняка наткнется на повстанцев, которые могли догадаться, куда он хочет пойти. Впрочем, он мог нарваться на них и случайно. И не известно, что хуже: попасть к бандитам или же в лапы КГБ.
Тогда Стоун принял единственное, как ему казалось, наиболее верное решение в данной ситуации.
«Мы с тобой сейчас в одной лодке, Селихов, — подумал Уильям, — совершенно точно в одной. Так почему бы мне не использовать тебя? Почему бы не спастись с твоей помощью? А потом — импровизировать. Дождаться удачного момента и сделать следующий ход. Но ход продуманный и хитрый. А еще — очень точный».
Ведь, как правильно заметил Селихов: «Удача любит смелых». И Стоун не раз на собственной шкуре убедился в правдивости девиза морской пехоты США, которой в молодости отдал немало лет. Убедился в тяжелых боях внутри джунглей Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.
— Вон туда, — из собственных мыслей Стоуна вырвал голос Селихова. Голос холодный, полный не терпящего неподчинения тона. — Идем туда. Там сделаем привал.
Мы вышли к укрытию не сразу.
Сначала склон стал чуть положе, и под ногами начали попадаться камни — слишком правильной формы, чтобы родиться таковыми на этой горе. К ним, к этим грубым «кирпичам», явно приложил руку человек.
Потом я разглядел в сером, все еще стоявшем тут тумане контур, напоминавший сломанную челюсть гиганта: остатки стены из темного, почти черного плитняка.
«Караван-сарай», — мелькнуло у меня в голове.
— Вон туда, — сказал я американцу, — идем туда. Там сделаем привал.
К моему удивлению, которого я, впрочем, как обычно не выдал, Стоун не стал спорить. Он даже никак не прокомментировал мое решение. А лишь послушно повернул в сторону каменных зубцов.
Признаюсь, это меня насторожило.
Место, в которое мы пришли, не было укрытием. Скорее — это скелет, оставшийся от него.
От времени и, может, от снарядов, что разрывались здесь в какую-нибудь из старинных войн, строение развалилось на груды щебня, камней и кирпичей. От него остались только фундамент и несколько уцелевших углов. Да и то отличить их от скал можно было лишь тогда, когда подойдешь достаточно близко.
У руин не было крыши. Главный зал провалился, будто гигантский кулак ударил сверху, обнажив низкие, похожие на склеп ячейки под остатками сводов. Внутри было ветрено. Ветер выл в руинах, облизывал древние, изъеденные дождем камни.
И все же какую-никакую крышу мы нашли — зашли под свод узкого коридора, некогда, видимо, бывшего лестницей в подвал.
Вход вниз, заваленный камнями и засыпанный глиной, оказался более-менее ровным, чтобы здесь можно было уложить Алима и разместиться самим.
Сквозняка здесь не было. Воздух стоял неподвижный, густой, пропахший пылью веков, сухой глиной и чем-то кисловатым — может, пометом летучих мышей, а может, и тлением самой истории.
Я помог Алиму устроиться под самым надежным, на самом ровном месте. Он молча осматривался взглядом воспаленными глазами. Стоун, сбросив с плеч вещмешки, сел на камень. Отдышался после подъема. Его взгляд скользнул по выщербленным стенам, по узкой бойнице, превращенной временем в бесформенную дыру.
— Уютненько, — хрипло заметил американец, потирая запястья, перетянутые веревкой. — Прямо как дома. Только фрески облупились.
Я не ответил. Уже оценивал позицию глазами не гостя, а хозяина, которому предстоит здесь отбиваться.
Руины были хороши. С тактической точки зрения. Подвал давал защиту от настильного огня. Груды камней вокруг позволяли сменить позицию, не подставляясь. А главное — подходы. С востока, где зиял когда-то вход, склон был чист, как стол. Никто не подкрадется незамеченным. С запада нависала полуразрушенная башенка, из-под которой тянулась вниз, в туман, едва заметная тропка — путь для отхода, если слишком сильно прижмет.
Я прошелся вдоль щели в стене, погладил ладонью шершавый камень. Под пальцами неровно выступили какие-то знаки, выбитые давным-давно — то ли письмена, то ли метки каменотесов. Ветер, что завывал в проломах, поднял древнюю пыль. Сегодня он здесь, а завтра уйдет выть в другом ущелье.