Душманы понимали, что нас немного. Понимали, что у нас мало патронов. Но если бы они прощупали, что руины защищают лишь два человека, уже давно накинулись бы всем скопом, плюнув на риски. Осознали бы, что два автомата Калашникова не могут создать достаточной плотности огня, чтобы остановить более-менее большую группу.
По сути дела, нас спасали только два обстоятельства: наша собственная боевая выучка и неудобное направление штурма, на котором оказалось слишком мало укрытий.
— Оттягиваются, — Стоун высунулся из-за укрытия по глаза и наблюдал за тем, как очередная группа духов отходит, утаскивая раненых и лениво постреливая в нашу сторону. — Сейчас перегруппируются и пойдут свежие. А мы свежими уже не будем.
Я молчал, снаряжая свой магазин патронами, что носил россыпью в карманах. Берег оставшийся рожок.
— Ты ведь понимаешь, что они делают? — спросил Стоун. — Понимаешь, что ещё один-два штурма, и всё. Нам крышка. Они просто истощают нас. Когда поймут, что отстреливаться мы больше не сможем, зайдут сюда. И постреляют нас, как воробьёв.
— Они возьмут нас живыми, — спокойно сказал я.
Стоун выругался.
— Хочешь сказать, что нам всё-таки придётся погибнуть смертью храбрых, а?
Я достал из подсумка две гранаты Ф-1 — то немногое, что мы с Алимом умудрились унести с Мухиной точки, когда уходили за Стоуном.
— Вот так сразу? — рассмеялся Стоун. — Возьмём по гранате и соизволим взлететь на воздух, когда они зайдут?
— Ты ведь понимаешь логику их действий, так? — спросил я.
Стоун посерьёзнел.
— Последними несколькими штурмами они прощупывают нас. Пытаются понять, где мы можем обороняться, а где нет. Пытаются понять, сколько нас. Наблюдатель, которого я убрал, помнишь? Ну а заодно они хотят заставить нас хорошенько потратить патроны. И, кстати, у них это получается.
— Что думаешь, — спросил я, чтобы понять ход мыслей Стоуна, — о том, как они поступят дальше?
Американец задумался.
— Когда поймут, что отбиваться в прежнем темпе мы уже не можем, то начнут сближаться. Пойдут штурмовать.
— Так зачем, — начал я, когда понял, что Стоун более-менее осознаёт тактическую ситуацию, — зачем заставлять их ждать?
С этими словами я показал американцу пару моих гранат.
Очередной штурм откатился, как грязная волна. На горы спустилась тишина. Тишина густая, но звенящая в ушах. Только ветер гулял среди камней. Выл, словно бы стараясь напугать крайне редких в этих местах гостей — людей.
Халим-Баба опустил бинокль. Уголки его рта дрогнули в подобии улыбки.
— Видишь, Мирзак? — сказал он, не оборачиваясь к связанному пленнику. — Видишь, как они сохнут? Огонь стал жидким. Вялым. Раньше они палили, как сумасшедшие. А теперь — по одному патрону. Экономят. Кончается у них порох.
Мирзак, сидевший на камне, нервно потёр щеку о плечо. Его единственный всё ещё способный видеть глаз не отрывался от далёких руин. Что-то там было не так. Совсем не так.
— Их всего двое, — хрипло проговорил он. — Всего двое. Американец и солдат.
— Я это уже понял, — брезгливо отозвался Халим-Баба. — Видимо, твои глаза ещё на что-то годны. Да, действительно, их не полное отделение, как мы думали. Даже не пятеро. Лишь двое. А это значит, что пара возьмёт своё. Хватит играть с ними, как кот играет с мышью.
Мирзак замотал головой. Движение было резким, почти судорожным.
— Нет. Не так. Это не то, — пробормотал вдруг он.
— Что не так? — Халим-Баба наконец обернулся. В его взгляде блеснуло раздражение. Как смеет этот побитый пёс усомниться в его расчетах?
— Они… они сдали темп, — снова забормотал Мирзак. При этом он лихорадочно соображал. — Слишком резко сдали. Били метко. Очень метко. Держали твоих людей на расстоянии. Но в последнем бою… В последнем бою они разрешили моджахеддин подойти слишком близко. А теперь вдруг… будто ждут. Будто хотят, чтобы мы думали, что они слабы.
Халим-Баба фыркнул. Достал из складок халата пачку сигарет, закурил.
— Потому что они слабы. А патроны имеют свойство кончаться внезапно. Теперь есть лишь два человека против двадцати. Математика, Мирзак. Её не обманешь.
— Математику — нет, — просипел Мирзак. — Но охотника — можно. Я сам так делал. Притворишься подранком, увлечёшь за собой в чащу, а там… там уже ловушка.
— Какая ловушка? — голос Халим-Бабы стал опасным, тихим. — В тех камнях? Где они прячутся, как тараканы? Камни ловушкой станут? Или, может, у них пушка спрятана?
Несколько моджахедов, стоявших вокруг, рассмеялись. Мирзак вдруг устыдился и почувствовал, как кровь приливает к щекам. Но он давил. Давил, потому что чуял — кожей, нутром чуял — подвох. Потому что понимал — если Халим-Баба не получит американца, если что-то пойдёт не так, то первым, на ком полевой командир сорвёт злость, будет именно Мирзак.