Муха окинул взглядом заведенный БТР. Внутри отогревали Алима. Санитар, осмотревший его, настоятельно рекомендовал раненному покой, горячую пищу и тепло. Естественно, после немалой дозы антибиотиков и жаропонижающего.
А самым теплым местом тут, в горах, был десантный отсек БТР. Обычно топливо экономили, но когда в бронемашине разместили Алима, десантный отсек время от времени протапливали, чтобы внутри сделалось потеплее. К слову, там же ночевала и Махваш. Девочка уже немного попривыкла к лагерю и почти не боялась пограничников. Однако не рисковала лишний раз выходить из БТР, опасаясь попасться на глаза отцу.
— Своего друга навещал? — спросил Муха суховато.
— Навещал.
— И как он?
— Лихорадка отступила, — начал я, — но температура все еще высокая. Да и воспаление никуда не делось. Но Алим парень крепкий. Сдюжит.
Муха поджал губы. Покивал.
Старлей молчал и, казалось, мялся. Я буквально чувствовал, как он излучает неловкость всем телом. Он тоже чувствовал. А потому нарочито вальяжным движением достал пачку сигарет. Деланно непринужденно закурил, и уголек сигареты подсветил узкие красноватые в его свете губы старлея.
— Ладно, командир, — решил я развеять его неловкость. — Пойду. Если что, знаешь где меня искать.
Я было сделал шаг прочь, но Муха окликнул меня:
— Саня.
Я задержался. Обернулся.
— Разговор есть, — выдыхая дым, проговорил старлей.
— Если ты собираешься меня отчитывать за произошедшее, то сам знаешь — зря.
Муха помолчал снова.
— Ты… — неуверенно начал он. — Ты чуть было не подвел под трибунал весь взвод своей выходкой. Ты…
— Ты мог арестовать меня, Боря, — проговорил я, опираясь о монотонно вибрирующую броню БТР и скрещивая руки на груди. — Но ты этого не сделал. Почему?
Муха мрачно отвернулся.
— Я дал Геворкадзе приказ… — пробурчал он.
— И Андро приказа не выполнил. И более того — ты закрыл на это глаза. Напомни-ка, как часто ты закрываешь глаза на то, что твои приказы не выполняются?
Муха нервно прыснул, столь же нервно улыбнулся.
— Обычно никогда, — сказал я. — А тут — закрыл. Закрыл, потому что в сущности понимал — правда на моей стороне, Боря. Я был в своем праве сделать то, что сделал. А ты мне доверился.
Муха, казалось, удивился. Каким-то излишне резким движением он обернулся. На миг наши взгляды встретились.
— На войне нет правильных или неправильных поступков, Боря, — сказал я. — Есть только решение и его последствия. И каковы последствия моего решения?
Муха не ответил сразу. Казалось, какое-то время он боролся с собой. Я подумал, что эта борьба — борьба двух человек — старого и нового Мухи. Старый, закрытый, недоверчивый Борис Муха всеми силами протестовал против своеволия и личной инициативы подчиненных. Он кричал новому: «Я должен держать всех в кулаке. Иначе — провал». Новый Муха, Муха, что узнал цену доверию, что на собственной шкуре понял, как важно командиру сформировать вокруг себя сильный костяк младших командиров. Костяк надежный, преданный, волевой. Ведь в этом и есть настоящее мастерство командующего.
Этот Новый Муха возражал старому: «Я доверился Самсонову, когда отправил его отделение в горы вместе с Селиховым. Я доверился Андро Геворкадзе, когда отправил его в поисковый отряд Наливкина. И я доверился Селихову, когда не стал ему препятствовать. А теперь смотри, к чему это привело».
— А последствия таковы, — продолжил я, когда Муха слишком уж затянул со своим ответом, — что Американец у нас. Что мы выполнили боевую задачу еще раньше, чем добрались до пещер. Что мы избежали трибунала, даже несмотря на то, что стали перед тяжелым выбором — устав или результат.
Муха смотрел на меня широко раскрыв глаза. Его лицо, наполовину подсвеченное угольком сигареты, было лицом человека, подсознательно чувствующего истину, но не могущего ее себе объяснить. А теперь прозревшего.
Но прозревшего не единомоментно, а последовательно. Путь Мухи начался в далеком пыльном кишлаке Айвадж и закончился здесь, в промозглых ущельях горного массива Катта-Дуван.
— Лихо ты выдал, — улыбнулся Муха, — «На войне нет правильных или неправильных поступков». Или где вычитал?
— Кажется, это Чингисхан, — отшутился я, сдержанно улыбаясь. — А может быть Жуков. Уже не помню.
Муха рассмеялся. Вслед за ним рассмеялся и я. Наш смех, тихий, сдержанный, не мог перебороть утробного рычания двигателя БТРа, не говоря уже о вое ночного ветра, гудевшего в скалах. А потому так и остался здесь. У бронемашины.
Спецгруппа уходила к точке эвакуации рано утром. Они должны были пройти несколько километров по горам, где их подберут вертолеты.