С тех пор во взводе появился еще один новый боец. Хомяк со временем даже сделался почти ручным и почти совсем перестал кусать Андро за пальцы.
Следующую боевую задачу поставили через три дня. Нашему взводу поручили передать старейшине одного крохотного местного кишлака гуманитарную помощь для укрепления, так сказать, дружбы народов. Помощь представляла собой два мешка сахара и с десяток пар брезентовых ботинок. В тот раз, по планам Мухи, все должно было пройти быстро, просто и вполне официально.
Да только у самого старейшины, кажется, были другие планы.
Он принял нас с подчеркнутой холодной вежливостью, а церемония передачи растянулась на добрых три часа, состоящие, в основном, из бесконечных чаепитий и разговоров ни о чем.
Основной проблемой стал таджик-переводчик со стороны афганцев. Хотя Муха вежливо сообщил, что неплохо разговаривает на дари, старейшина настоял на присутствии переводчика.
— Подобные встречи, — сказал старик через таджика, — очень важные для нас мероприятия. Мы относимся к ним в высшей степени щепетильно, дабы не допустить взаимного недопонимания.
Таджик оказался крайне неприятным типом. Неприятным, потому что он без конца лепетал и заискивал. Без конца пресмыкался и лизоблюдствовал как перед старейшиной, так и перед старлеем. Но главное — он витиевато переводил прямые вопросы Мухи и столь же витиевато — уклончивые, а иногда жесткие ответы старейшины.
В итоге старейшина с достоинством принял подарки, а на прямой вопрос Мухи о том, не видели ли в кишлаке чужаков, старейшина, который, по всей видимости, не верил, что шурави может освоить дари в достаточной мере, ответил такой фразой: «Если этот шурави меня в чем-то подозревает, то пусть зайдет в мой хлев и хорошенько рассмотрит задницу моего ишака».
Правда, таджик перевел ее как долгую и красивую притчу о ветре, что не различает человеческих лиц.
Надо ли говорить, что такая реакция старейшины показалась нам очень, ну прямо-таки очень подозрительной. И уже на следующий день, когда мы организовали скрытное наблюдение за кишлаком, в него конными легко въехали десять душманов. А потом семеро из них столь же легко покинули кишлак, только уже при мешке сахара, и все как один в брезентовых ботинках.
Старейшину мы взяли с поличным, за беседой с главарем душманов, оставшимся у него пить чай. Сам главарь банды и его немногочисленная охрана сдалась нам без боя.
А потом был еще один рейд. Самый странный. Более того, пограничники, у кого ни спроси, находили его даже пугающим.
Мы получили боевую задачу на три дня: занять господствующую высоту и обеспечить наблюдение за участком дороги, по которому должна была пройти наша колонна.
Привычным делом мы окопались на высоте. Первые сутки все было хорошо. Вернее, нормально: наблюдение, смена, отдых. В общем, как обычно.
А на вторые над высотой повисла странная, необъяснимая тишина, которую лично я наблюдал лишь ночами на границе. В этих местах, в этих… степях такой тишины быть просто не может.
Не шумел ветер, не шелестела трава. Даже птицы не кричали над головами. Вернее, мы не заметили ни одной птицы на километры вокруг. Ночью не выл шакал, как часто бывало прежде.
И от такой странной, необъяснимой тишины, которой мы не слышали даже в Темняке, у бойцов стали пошаливать нервишки. Муха сделался нервным и подозрительным. Мотовой пытался различить в тишине любой, самый незаметный шорох. И не различал. Самсонов признавался мне, что испытывает какой-то необъяснимый страх в этом месте.
На третью ночь, в предрассветный час, когда напряжение достигло пика, в ложбине чуть ниже нашей позиции незаметно, без единого звука, вспыхнул маленький костер.
Он горел ровно три минуты и погас. Никого увидеть не удалось. Что это было — сигнал? Кто-то соорудил костер, чтобы согреться? А может быть, случайность? Этого нам узнать не удалось.
Никакого нападения не последовало. Колонна нашей техники прошла штатно, по расписанию и без происшествий.
Но все, от Мотового до Мухи, уезжали с чувством, что за ними все это время кто-то наблюдал. И это незнание было хуже любой, самой очевидной угрозы.
— Двадцать семь и девять! — провозгласил Махоркин, когда я, вставив магазин, вернул автомат на место.
— Да иди ты!
— Вон! Посмотри!
— И правда…
Пограничники, затихшие на время разборки и сборки автомата, загалдели вновь:
— Дай! Дай посмотреть!
— Ты гляди! И правда!
— Да ну! Фигня какая-то! Не верю я! Может, у тебя секундомер сломался?
— Голова у тебя сломалась!