— Ну и что там было дальше? — спросил я, когда мы шли к стене.
Муха, отличавшийся, как правило, энергичной, пружинистой походкой, казалось, намеренно замедлил шаг. Он будто бы тянул время, чтобы отсрочить мой приход к майору.
— А? Чего? — Мой вопрос вырвал старлея из задумчивости. Судя по угрюмому выражению лица, мысли его преследовали не очень хорошие.
— Что дальше было, говорю. С Кравцом-то.
— А-а-а-а… Да чего было? Дима на условия службы пожаловался. Пренебрежительно отзывался об офицерах и солдатах. А потом его вызвал к себе Гросс. Ну и что ты думаешь? Не прошло и месяца, как Кравца из мангруппы убрали.
— Перевели? — бросил я буднично.
— Какой там? — Муха замедлил шаг настолько, что почти замер. Мне даже пришлось остановиться и обернуться, чтобы взглянуть на старлея. — Уволили из армии по «несоответствию».
— Даже так? — Я задумался.
— Да. Прапорщик Сиплов, что начальником склада при Кравце служил… да и сейчас служит… рассказывал, как Дима ему жалился. Жалился, мол, такую характеристику ему Гросс в личное дело положил, что всю карьеру перечеркнул. А ведь Кравец сначала харахорился. Говорил, что он не абы кто, чтобы с ним так поступать. Что майору за него так легко не взяться. А видишь что? Взялся. Да так взялся, что Диме и папка-полковник не помог.
Я промолчал. Оставшуюся часть пути мы проделали, не перекинувшись друг с другом больше ни словом. Только когда подошли к высокой, шершавой от камня стене, я спросил у Мухи:
— Командир? А ты чего так переживаешь? Думаешь, он действительно вызывает из-за Катта-Дувана?
Муха не отвечал. Он лишь прятал от меня взгляд, рассматривая, казалось, собственные сапоги. А может быть, и сухую, вылизанную ветрами и притоптанную сапогами землю.
— Боря, — я положил Мухе руку на плечо, и тот даже вздрогнул, поднял, наконец, глаза. — Ты ж знаешь, что если бы все было так, меня б не к начштаба вызывали. Меня б давно скрутили особисты.
— Знаю, — признался Муха. — Но скажу честно: такого бойца, как ты, терять я не хочу.
Старлей немного помялся и добавил:
— И такого товарища тоже.
— Насчет первого, — сказал я серьезно, — обещать не могу. Сам знаешь нашу долю — идем, куда Родина пошлет. Но знай — мы останемся товарищами. Останемся, что бы ни случилось.
Муха, казалось, хотел сказать еще что-то. Даже открыл рот, но так и не сказал. Ну а я не стал его расспрашивать. Не стал, потому что и без того знал все ответы. Они стояли в глазах у старшего лейтенанта. У человека, который был уже совсем не тем Мухой, который вызвал меня когда-то к себе в кабинет, чтобы выразить свое недоверие и настороженность. Не тем, кто был замкнут и недоверчив. Не тем, кто думает, что в одиночку несет бремя всей ответственности на своих плечах. Не тем, кто считал, что у него нет товарищей. А есть лишь подчиненные.
— Ладно, — Муха отвернулся. — Иди, Саня. Ни пуха тебе.
— К черту, командир. К черту.
Кабинет майора Гросса прятался в самой толще крепости Хазар-Кала, в её каменных внутренностях — у подножья самой древней, южной стены. Там, в её выщербленной кладке, зиял низкий, словно придавленный тяжестью веков, арочный проём.
Когда-то здесь был вход в подземный арсенал или каземат. Теперь сюда провели электрический кабель и поставили дверь — обычную, филёнчатую, белую. Смотрелась она до смешного нелепо на фоне грубо тёсанного камня.
Я постучал, услышал из-за двери тихое «войдите». Тогда я толкнул дверь.
Первое, что ударило в нос — не запах. Отсутствие запаха. После двора, густо пропахшего пылью, махоркой, дизельным выхлопом от генераторов и прелой соломой, здесь пахло… ничем. Сухим камнем, вымороженным за десятки, если не сотни зим подземельем, и едва уловимым, чуждым этому месту ароматом — не то дорогого табака, не то старой, хорошей кожи от переплётов книг.
Комната была небольшой, вытянутой, будто склеенной из двух келей. Сводчатый потолок, сложенный из тёмного, почти чёрного кирпича, давил сверху, заставляя невольно пригнуться. Стены — те же камни крепости, грубые, неровные, но их не пытались штукатурить или украшать. Они просто были.
На стенах и у них я заметил только четыре вещи: подробнейшая, испещрённая значками оперативная карта зоны ответственности мангруппы, освещавшая её лампа с зелёным абажуром. Рядом — стальной стеллаж, полный папок, книг и коробок с документами. У дальней стены — древний лакированный и очень громоздкий деревянный комод.
На остальных не было ничего. Абсолютно ничего. Лишь голая, побелённая известью кладка, на которую падала тень от массивного стола. Эта пустота была настолько нарочитой, что почти резала глаза.