— Ты хороший солдат, Гриша, — улыбнулся я, а потом подался к нему и гораздо тише, так, чтобы никто в общем гуле голосов не расслышал моих слов, добавил: — хороший. И чтобы оставаться хорошим солдатом, тебе никакой Селихов под боком не нужен. Понял?
Глаза сержанта Гриши Самсонова вдруг расширились еще больше. Лицо вытянулось от изумления. Мне показалось, что в этот самый момент он понял о себе то, что я увидел уже давно. Самсонов понял, кому он стремился подражать. На кого старался походить больше всего.
Самсонов открыл рот. Открыл так, будто вот-вот что-то скажет.
— Я…
— Что тут за гай-гуй⁈ — Вдруг отодвинув полы палатки, на входе появился Муха.
Пограничники все как один затихли.
В этот самый момент где-то в Афганистане
— О, привет, старина, — проговорил Стоун, заметив копошение в гнилой соломе. — Я думал, ты уже не придешь, Джозеф.
В углу зашуршало еще громче. В тишине, которую лишь иногда прерывал глухой шум ветра, пробивавшегося сквозь крохотное окошко, Стоун отчетливо распознал едва слышимый писк.
Небольшая серая крыса выбралась из соломы, что вот уже целый месяц служила лежанкой для Уильяма.
Крыса опасливо побежала вдоль стены. Замерла, подрагивая усиком и косясь на Стоуна черным глазом.
— Ну что ты, приятель? — прошептал он, — пришел и за своей порцией? Ну погоди-погоди.
Стоун не знал, где он находится. Не знал, потому что сюда, в этот душный и сырой подвал, его бросили с обмотанными вонючей тряпкой глазами.
Местечко было тем еще: грубые шершавые стены, земляной пол, низкий глиняный потолок с большими, выпирающими буграми-перекрытиями, замазанными глиной. Одинокое, очень узкое окошко под потолком.
Стекла в окне не было. Лишь ржавые, но крепкие прутья решетки. Днем сквозь него пробивался свет солнца. Пробивался совсем недолго, примерно до полудня. Потом солнце поднималось выше и скрывалось за глиняной стеной, что была прямо перед окном. Ночью же сквозь окно проникал тусклый электрический свет.
Стоун не мог понять, где находится. Звуков обычной кишлачной жизни снаружи не доносилось. Иногда гремел генератор. Иногда слышались отзвуки чужих голосов.
Да, по правде сказать, Уильяма уже мало волновало, где именно его бросил Забиулла. Стоун уже привык и к постоянной сырости. Привык к ночным мерзким сквознякам, к тяжелому и мятому ведру, заменившему ему нужник. Да даже к злобному афганцу-надзирателю, что раз в день приносил ему еду: жидкую похлебку с куском сухой, как камень, пшеничной лепешки.
Всё это мало волновало бывшего специального агента ЦРУ. Волновало его другое. Другой вопрос.
К слову, осознавая это обстоятельство, Стоун был доволен собой. Плен всё еще не сломил его колкого интереса оперативника. Тяжелые условия не загубили его природного любопытства.
Вопрос продолжал кружиться в голове:
«Почему этот говнюк Забиулла держит его здесь? — перетекал он, этот вопрос, из одного полушария мозга в другое, — почему всё еще не отправил к Абдул-Халиму? Почему не передал в руки пакистанской разведки?»
Что-то тут было не то. Что-то изменилось. Забиулла по какой-то причине не спешил переправлять Стоуна своему командиру. И Уильяму было очень интересно узнать, в чем же именно было дело.
Уильям покопался под вонючим, набитым сеном мешком, служившим ему подушкой. Достал сухарик.
— На, дружище, — проговорил он, подложив сухарик крысе.
Стоун проделал это деликатно. Устроил кусочек лепешки на самом краю подстилки, так, чтобы не спугнуть Джозефа.
— Ну, не стесняйся, Джо, — проговорил Стоун, наблюдая за крысой. — Угощайся.
Крыса замерла под стеной. Подрагивая вибрисами и маленьким мягким носом, принюхалась. Обратила остренькую мордочку к Уильяму.
— Давай-давай.
«Джозеф» — так Стоун назвал крысу. Назвал, надо сказать, не просто так, а в честь своего бывшего начальника из ЦРУ. Пусть крыса Джозеф и ничем не походила на настоящего, человеческого Джозефа внешне, но по натуре — очень даже. Была такой же чуткой, осторожной, а еще хитрой. И умела быстро бегать. Совсем так же, как и грузный, лысоватый Джозеф Хоппер, который в семьдесят девятом, когда в Тегеране всё полетело в тартарары, судорожно жег досье и смывался на последнем самолёте, бросив на произвол судьбы полстраны информаторов.
«Оперативная необходимость, — почему-то подумал Стоун. — Боже мой! Он просто испугался, что аятоллы придут и возьмутся за его жирную задницу.»