С этими словами он кинулся было обниматься, но опешил и стеснительно протянул мне грязноватую пятерню.
— Да иди ты сюда, сурок моторный, — рассмеялся я и заключил мехвода в крепкие объятия.
Раздались гулкие, трескучие хлопки, с которыми мы похлопали друг друга по спинам.
— На, вот, Саня, — приблизился добродушный Глебов, — на дорожку тебе почитать.
Наводчик передал мне небольшую книжицу. «Остров сокровищ», прочел я на обложке.
— Чтобы короче был путь, — пояснил Глебов со спокойной улыбкой сильного и сознательного человека.
— Спасибо, Арсений. Будет, — я ответил ему не менее спокойной улыбкой.
— Ну… Это… — пробурчал Пчеловодов, неловко протискиваясь между Махоркиным и Глебовым. — Спасибо, Саня. И прощай. Удачи тебе.
— А за что, спасибо-то? — удивился я.
На угрюмом лице Пчеловодова вдруг расцвела улыбка:
— Что мозги нам всем вправил. И мне, и Бычку, и Смыкало. А еще, — он снова посерьезнел. — Что про парней до последнего не забывал. Даже когда…
Вдруг голос Пчеловодова на миг изменился. Он тут же осекся. А потом тихо проговорил:
— В общем… Бывай. Может, еще увидимся.
— Бывай. Служи хорошо.
Приблизился Андро Геворкадзе. Он открыл было рот, даже набрал воздуха в грудь, но вдруг тоже осекся и ничего не сказал. Вместо этого сержант махнул рукой и полез ко мне брататься.
— Давай, Сашка. Удачи тебе там, — только и сказал он, когда мы расцепились.
— И тебе, Андро. И хомяку твоему, — хмыкнул я.
Андро хохотнул.
— Ага, — выдал он, негромко добавив что-то на грузинском.
Я украдкой глянул на Самсонова. Сержант держался несколько особняком. Отставал от остальных на два шага. Он нашел в себе силы прийти, но казалось, не решался приблизиться.
— Давай, Гриша, — махнул я ему рукой. — Легкой службы!
Самсонов вдруг весь напрягся. Стиснул и губы, и зубы так, что мне показалось, я расслышал, как скрипнуло. А потом сержант внезапно вытянулся в струнку и… отдал мне честь.
— О-о-о-о… — весело и смешливо затянули погранцы.
— Официальный какой! — рассмеялся Махоркин.
— Ты ему еще рапорт прощальный напиши. Отчитайся о том, как сильно горевать по другу и товарищу будешь, — язвительно заметил Пчеловодов.
— Да идите вы в баню… — смутился Самсонов, — вы…
Он замер. Остальные погранцы, скорые на подколки, тоже вдруг застыли без движения. Все потому, что и Гриша Самсонов, и остальные увидели, как я тоже взял под козырек в ответ на жест сержанта.
А потом раздался гудок клаксона «Шишиги». А за ним и ругань Мухи:
— Чего распелся, а⁈ Не видишь, товарища провожаем! Жди сколько надо!
Из окошка водительской двери, под которой Муха болтал о чем-то с сержантом-старшим наряда, прибывшим на «Шишиге», выглянул ефрейтор-водитель с обиженным лицом.
— Товарищ старший лейтенант! — пожаловался он, — у нас же время! Мы ж не только вашего везем!
— Молчи, Сережа, — поморщился старший наряда, — ничего…
— Отставить, — строго сказал Муха. — Ладно. Щас двинем. Давайте, две минуты еще.
Муха энергично зашагал к нам. Застыл лицом к лицу со мной.
— Письмо не забыл? — строго спросил он.
— Все перепроверяешь? — улыбнулся я в ответ.
По-командирски строгое лицо Мухи вдруг помягчало.
— Ладно, извиняй, Саня. Привычка.
— Ничего.
— Ну… — Муха нахмурился. Лицо у него сделалось такое, будто он сердится.
Старлей зыкнул на бойцов, стоявших у меня за спиной, и те едва удержались от того, чтобы отступить на шаг. Самсонов и вовсе не удержался.
— Не умеешь ты прощаться, Боря, — сказал я добродушно.
Старший лейтенант Борис Муха, командир разведвзвода четвертой ММГ Московского погранотряда, вдруг едва заметно улыбнулся.
— И правда, Саня, — сказал он, протягивая мне руку, — не умею. А потому и не стану. До встречи, Селихов.
Два месяца спустя…
— Да, слушаю, — полковник Журавлев жестом приказал капитану КГБ Орлову подождать.
Орлов недовольно, но так, чтобы начальник не заметил, засопел. Сидя в кресле у стола полковника с длинной, приставной столешницей для совещаний, терпеливо закрутил мельницу большими пальцами.
— И как? — сурово спросил Журавлев, сжимая трубку телефонного аппарата толстопалой, грубой рукой рабочего, — нет?
В достаточно просторном кабинете начальника Особого отдела округа было душновато. Натопили неслабо. Желтый свет плафонов поигрывал на лаковом столе бликами. Пахло нафталином, бумагой и лаком для мебели.
Орлов некоторое время рассматривал портрет Брежнева, висевший за спиной усатого, с широким, но будто бы вырубленным из камня лицом полковника.