«Вот и первая весточка от „Пересмешника“, — подумал я. — Развязывается мировой скандал. М-да, не этого хотели наши пакистанские „друзья“. Совсем не этого».
Холод в автобусе был иной, не афганский. Тот, ночной, в горах, впивался точечно, обжигал открытые участки кожи, заставлял коченеть пальцы на металле оружия.
Этот, алма-атинский, был другим — влажным, тягучим, он просачивался сквозь ткань шинели, пробирался под воротник, обволакивал ноги в сапогах, несмотря на хриплое, беспомощное клокотание печки где-то внизу.
Я прижался плечом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном плывут серые, утрамбованные сугробы.
Запахи тоже были тыловые. Не резкие, не кроваво-металлические, а спёртые: махорка, хлеб из чьей-то сумки, тройной одеколон, зябкий запах занесённой в салон слякоти и талой воды.
Напротив сидел мужчина, явно заводской рабочий. Он приник лицом к стеклу и приоткрыл рот. Спал. Или делал вид, что спит.
Через ряд шептались две девчонки. Я заметил, как они кидают на меня смешливые, заинтересованные взгляды.
«Нет, извините, девчонки, — подумал я с улыбкой, — занят уже. У меня Наташа есть».
У входа сидела бабушка с авоськами. Везла домой картошку и душистый, видимо, всё ещё горячий хлеб. Это его приятный запах дотянулся до меня сквозь махорку и чей-то ядрёный одеколон.
Заметил я и девушку, что сидела через проход, двумя рядами ближе к водителю. Я увидел её не сразу, а когда увидел — взгляд зацепился. Не потому что красивая. Потому что… цвет волос точно как Наташин. Да и укладка похожая.
Она сидела у окна, погружённая в книгу, отгороженная от остальных тонким корешком и собственными мыслями.
Потом я увидел часть её профиля: бледную кожу щеки, тёмные ресницы, кончик носа, вздёрнутый и розовый от холода. Увидел и понял, что ничего в ней не напоминало мою бывшую и одновременно будущую жену. Ничего, кроме цвета волос.
Автобус, сдавленно крякнув, остановился. Двери распахнулись с шипящим выдохом, и внутрь ворвалась струя ледяного воздуха, а с ней — гром. Вернее, трое парней, и этот шум, с которым они вошли, казался их неотъемлемой частью.
Я обернулся, глянул на них напрямую. А они, казалось, даже и не почувствовали моего взгляда. Просто не заметили его. Парни были одеты в дублёнки, кепки-«аэродромы». Носили варежки. Их лица стали красными, но явно не от мороза. Выпивали, видать.
От них потянуло волной запахов: дешёвый одеколон «Шипр», перегар. А ещё — агрессия.
Общались они громко. Двое говорили на русском, но с характерным казахским говором — скоро, несколько гортанно. Третий их приятель был русским.
Они шагали по салону. Взгляды троицы, наглые и оценивающие, скользили по пассажирам. Я почувствовал, как их взгляды на мгновение задержались на моей шинели, на погонах. Крупный фыркнул, что-то буркнул своему товарищу, и они прошли мимо. Их интерес сместился. Всё потому, что они нашли свою цель.
Внезапно крупный тыкнул локтем в бок приятелю, его голос, сиплый и нарочито грубый, разрезал загустевшую в салоне, неловкую тишину:
— Опа! Глянь-ка, Азат, интеллигенция наша подтянулась. Читает, значит.
Его приятели хрипло захихикали. Девушка у окна не пошевелилась, но я заметил, как побелели её пальцы, сжимая переплёт книги. Она сделала вид, что не слышит, но её спина стала неестественно прямой и напряжённой.
Сонный рабочий напротив пробурчал, не открывая глаз:
— Эй, парни, аккуратнее там…
— Ты чё, отец? Место своё не нашёл? — моментально огрызнулся русский, невысокого роста, но крепкий паренёк.
В его голосе прозвучала та самая, знакомая до тошноты уверенность в безнаказанности. Рабочий махнул рукой, снова прильнул к стеклу. Не решился заступиться.
Троица, покачиваясь, подошла к полупустому ряду, где сидела девушка с книгой. Двое уселись напротив неё, через проход. Уставились на девчонку. Третий, крупный, без лишних слов плюхнулся рядом с ней на сиденье. Её плечо резко дёрнулось, прижимаясь к холодному стеклу.
— Че читаешь, умная? — парень наклонился к ней. Его голос стал притворно-заигрывающим. — Давай, просвети нас, необразованных.
Я заметил, как водитель в зеркале заднего вида на секунду встретился со мной взглядом — обеспокоенным, даже напуганным. А ещё — уставшим. И всё же не решился и он. Лишь снова уставился на дорогу.
«Ну вот, — подумал я, вставая, — опять влипну в историю».