— Ланцев. Жду от тебя конкретных предложений.
После совещания у Зуева мы с Игнатьевым спустились в спецхран Второго главного управления. Он располагался на подземном ярусе, глубоко под фундаментом основного здания Лубянки. Здесь, внизу, время застыло. Воздух был спрессованным десятилетиями, пропитанным запахом старого сургуча и холодного бетона.
Шаги полковника Игнатьева гулко отдавались от сводчатых потолков. Редкие лампы в проволочных абажурах выхватывали из темноты бесконечные ряды металлических стеллажей, заставленных серыми папками. Это было кладбище секретов, на котором Игнатьев чувствовал себя как дома.
Он остановился у одного из стеллажей и, не глядя, вытянул тонкую папку. На обложке была лаконичная надпись: «Объект ДУХОВНИК».
— В Первом главном управлении долго спорили над оперативным псевдонимом, — негромко произнес Игнатьев.
Его голос в этой акустике казался неестественно объемным.
— Предлагали «Падре», «Миссионер», «Психолог». Но остановились на этом. Потому что Ричард Болтон не вербует. Он принимает исповедь.
Он положил папку на узкий металлический стол и жестом пригласил меня ознакомиться. Я раскрыл дело. Первыми шли отчеты ПГУ по ливанской резидентуре середины семидесятых.
— Обрати внимание на эпизод в Бейруте, — Игнатьев постучал пальцем по пожелтевшему листу. — Главарь одной из радикальных группировок, фанатик, лично казнивший десяток заложников. Болтон встретился с ним в открытую. Один на один. Без оружия. Через сорок минут террорист выдал ему координаты всех складов оружия и явки связных. А на следующее утро его нашли с пулей в виске. В предсмертной записке было всего три слова: «Он меня простил».
Я перевернул страницу. Латинская Америка. Министр обороны одной из «банановых республик», известный своей параноидальной подозрительностью. После вечернего приема в посольстве он добровольно передал Болтону график поставок советского вооружения. В рапорте резидентуры ПГУ значилось: «Объект находился в состоянии эмоциональной эйфории, утверждая, что Болтон — единственный человек, который понимает тяжесть его ноши».
— Механика воздействия ясна, — я перевернул страницу. — Это не классический допрос.
— Болтон работает на биологическом уровне, — подтвердил Игнатьев. — Он использует приемы «зеркалирования»: подстройка под дыхание, имитация микровыражений. Он создает вокруг собеседника «психологический вакуум». Он не спорит, не допрашивает, не предлагает денег. Он просто… слушает. Но слушает так, что у человека отключаются все фильтры, а мозг начинает воспринимать его не как врага, а как лучшую версию самого себя.
Игнатьев надел очки и посмотрел на меня в упор.
— Он ищет не жадность. Жадных легко ловить. Он ищет непризнанность. Обиду. Одиночество. Нашу интеллигенцию он вскрывает как консервные банки. Они ведь все считают себя непризнанными гениями, запертыми в клетке режима. Болтон легализует их внутренний конфликт. Он подменяет понятие «предательство» понятием «борьба за прогресс». И они начинают сотрудничать, сами того не осознавая.
Я закрыл папку.
— Значит «Духовник».
— Он самый, — кивнул Игнатьев. — И это то, что тебе нужно учесть при доработке операции.
Я подошел к стеллажу, проведя рукой по холодным папкам.
— Нам нужно перехватить инициативу. Если он работает как зеркало, значит, мы должны дать нужную нам правду. Я подготовлю предложение по активному противодействию. Мы не будем мешать Болтону «исповедовать» его контакты. Наоборот, мы сделаем эту исповедь настолько глубокой, что Болтон сам станет заложником своей магии. Он должен поверить в свою исключительность так же сильно, как его жертвы.
Игнатьев чуть прищурился, оценивая мой напор.
— Хорошо. Учти эту «магию» Болтона.
Я поставил дело «Духовника» на свое место и направился к выходу. Впереди была работа над замыслом операции. Теперь я знал, против кого играю. Против человека, который научился превращать совесть в инструмент шпионажа.
Глава 4
«Смена парадигмы»
Подземный тир пах сгоревшим порохом и щелочным оружейным составом. Гудело эхо выстрелов. Свет люминесцентных ламп отражался от стреляных гильз у огневого рубежа.
Полковник Зуев стрелял из табельного ПМ. Методично, ровно, без суеты. Три выстрела, короткая пауза для контроля дыхания, еще два выстрела. Полковничьи погоны в его случае подкреплялись реальным стрелковым навыком.
Я стоял в паре метров позади, ожидая, пока он закончит серию. В моей голове уже сформировался каркас специальной операции, но для перехода к действиям требовалась санкция.