— Есть, — я поднялся с кресла, коротко кивнул и направился к выходу.
Выйдя на улицу Дзержинского, я вдохнул холодный, загазованный московский воздух. Серая служебная «Волга» ждала у подъезда. Сев на заднее сиденье, я назвал водителю адрес на Волоколамском шоссе. Машина плавно влилась в поток. Я закрыл глаза и проспал всю дорогу до Института неврологии АМН СССР.
Это был не обычный районный стационар, где пахнет хлоркой и столовской едой, а закрытый сектор. Пройдя пост дежурной медсестры, я направился в конец левого крыла, к кабинету руководителя нейрофизиологической лаборатории. Я открыл массивную дверь тихо, без стука, не привлекая лишнего внимания.
Кабинет был залит дневным светом. Лена сидела у окна. Напряжение выдавали только плотно сцепленные руки.
На смотровой кушетке спал сын — судя по глубокому, неестественно ровному дыханию, после мощной инъекции успокоительного.
За широким столом сидел пожилой профессор в массивных роговых очках. Перед ним змеилась длинная, сложенная гармошкой бумажная лента электроэнцефалограммы, испещренная острыми графиками.
Я молча подошел к Лене и положил ладонь ей на плечо. Она вздрогнула, затем накрыла мою руку своей ледяной ладонью, не произнеся ни слова. Профессор поднял от ленты тяжелый, уставший взгляд.
— Вы супруг Елены Сергеевны? — уточнил он.
Дождавшись моего кивка, врач снял очки, потер переносицу и снова посмотрел на графики.
— Я изучил результаты сканирования. Картина крайне нетипичная для младенца данного возраста. Физиологически, с точки зрения анатомии, ребенок развит абсолютно нормально. Нет ни гидроцефального синдрома, ни органических поражений тканей.
Он взял в руки конец ленты ЭЭГ и развернул ее к нам.
— Но электрическая активность коры головного мозга демонстрирует патологические очаги. Видите эти пики? Это высокочастотные бета-ритмы и элементы эпилептиформной активности. У младенцев в состоянии покоя доминируют медленные волны. Таких амплитуд быть не должно в принципе.
Профессор сделал паузу, тщательно подбирая слова.
— Выражаясь понятным вам языком: такая картина энцефалограммы характерна для взрослого человека. Причем человека, длительное время находящегося в состоянии запредельного, перманентного стресса или посттравматического шока. Нервная система вашего сына перегружена сигналами, которых в его реальном физическом опыте просто не существует. Его мозг генерирует реакции на угрозы, которых он никогда не видел. Как следствие — хроническая гипервозбудимость, полное нарушение циклов сна и судорожная готовность мышц.
Я стоял неподвижно, глядя на бумажную ленту, и с ясностью понимал физику произошедшего процесса. Врач описывал не болезнь ребенка. Врач описывал мое собственное состояние. Это была чистая, незамутненная проекция.
Перенос моей информационной матрицы из 2011 года в другое тело не мог пройти бесследно. Постоянный аналитический форсаж и оперативное напряжение требовали биохимических ресурсов. Я тащил эту скрытую паранойю в дом. Лена считывала угрозу инстинктивно. Жизнь рядом с мной повлияла ее нервную систему. Ее гормональный сбой пробил плацентарный барьер. Сын принял удар на себя.
Ребенок на нейронном уровне принял на себя часть моей оперативной нагрузки. Система, чью историю я взломал, взяла свою плату, ударив рикошетом по самому незащищенному звену.
— Лечение? — мой голос прозвучал сухо, без единой эмоциональной ноты.
Профессор вздохнул, придвинул к себе бланк рецепта с гербом клиники и взял перьевую ручку.
— Назначим курсовой прием фенобарбитала в микродозах. Плюс сульфат магния внутримышечно для снятия мышечного тонуса. Это обеспечит торможение центральной нервной системы, купирует судорожную готовность. Ребенок будет спать и восстанавливаться.
— И остановится в развитии, — я смотрел прямо в лицо врача, не отводя взгляда.
Ручка врача замерла над бумагой. Он смерил меня недовольным взглядом номенклатурного светила, не привыкшего к пререканиям со стороны родственников пациентов.
— Товарищ, я понимаю ваше эмоциональное состояние. Но я доктор медицинских наук, а вы, при всем уважении к вашему ведомству, дилетант. Это официально утвержденный Минздравом протокол для терапии подобных патологий.
— Фенобарбитал — это прошлый век. Я прекрасно знаю, что уже существует химия нового поколения.
Профессор замер. Несколько секунд он смотрел на меня, заново оценивая уровень моей осведомленности.
Затем он перевел взгляд на мою жену.
— Елена Сергеевна, — голос врача стал мягче. — Подождите в коридоре, пожалуйста. Нам с вашим супругом необходимо обсудить ряд специфических медицинских вопросов.