Мне нужно было защитить операцию «Зеркало», не раскрывая Игнатьеву ее истинной, глобальной подоплеки. Руководство санкционировало лишь проверку Фомина, и я должен был оставаться в этих рамках.
— Согласен с вами, товарищ полковник, брать его рано.
Игнатьев долго молчал, размышляя.
— Хорошо, — наконец произнес он, принимая решение. — Работаем дальше. Но Фомина взять под круглосуточный, тотальный контроль. Наружка, контроль телефонов, перлюстрация корреспонденции.
Я вернулся в свой кабинет и подошел к окну. Москва жила своей суетливой жизнью, не подозревая о невидимых сдвигах, которые я готовил. Операция «Зеркало» развивалась по графику, но для ее успешного завершения мне не хватало последнего, самого важного компонента.
Американцы получат данные об уральском чуде. Это факт. Но цифры сами по себе — это просто статистика. Чтобы Лэнгли сделало правильные, фатальные для своих стратегий выводы, этот экономический успех нужно было персонифицировать. Привязать его к конкретной фигуре в высшем эшелоне власти. К Михаилу Горбачеву.
Мне нужно было, чтобы ЦРУ поверило: уральский прорыв — это личный, глубоко засекреченный проект будущего генсека. Пилотная модель его новой сверхэффективной политики. Если аналитики Лэнгли решат, что Горбачев — это лидер, способный перезапустить советскую экономику на технологических рельсах, они увидят в нем угрозу. И тогда они сами, своими руками, начнут ломать исторический сценарий распада СССР. Опираясь на наши ложные данные, они выстроят новую стратегию, которая в глобальной перспективе окажется для них гораздо менее выгодной, чем оригинальный ход истории.
Но как технично привязать уральские данные к Горбачеву?
Мой мозг перебирал варианты, выстраивая сложные оперативные схемы. В одну секунду глобальные геополитические шахматы рассыпались. В сознание ворвалась реальность: бледное лицо Лены на тесной кухне, пустые глаза, неестественно глубокий сон сына.
Внезапно вошел полковник Зуев. Он не сел, остался стоять у двери, внимательно изучая мое лицо. В его взгляде не было начальственного холода, только тяжелое понимание ситуации.
— Виктор, что с ребенком?
Я опустил голову, сжимая в руках край папки. Скрывать что-либо от Зуева было бессмысленно.
— Тупик, Михаил Иванович. Профессор сказал прямо: в Союзе лекарств нет. Только барбитураты, а это значит — затормозить развитие. Нужны западные препараты. Депакин, вальпроаты последнего поколения. Те, что гасят ритмы, но сохраняют мозг. Но их не ввозят. Даже для «спецконтингента».
Зуев нахмурился. Он подошел к столу, снял трубку «вертушки» и набрал номер.
— Сейчас попробуем через ВМУ. У меня там есть один старый знакомый.
Полковник замолчал в ожидании ответа.
— Володя? Здравствуй, это Зуев.
Он говорил ровно, но отсутствие официального обращения указывало на давнее аппаратное знакомство.
— У меня нетипичная просьба по линии твоего управления. Срочно нужны импортные антиконвульсанты. Вальпроаты последнего поколения. Для грудного ребенка моего оперативного сотрудника.
Зуев замолчал, внимательно слушая ответ. Его лицо оставалось бесстрастным.
— Да, я знаю про квоты, — произнес он через минуту. — А резервные фонды для спецконтингента?… Понятно. Сокращение валютных лимитов. Понял тебя, Володя. Вопрос снят.
Он опустил трубку на рычаг и посмотрел на меня.
— Чуда не будет, Витя. В фондах Военно-медицинского управления этих препаратов нет. В закрытой номенклатуре Четвертого управления Минздрава — тоже. Все централизованные закупки по сложной неврологии заморожены.
Зуев посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего боялся больше всего — бессилие.
Полковник вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Я остался один. Я был человеком, который переписывал историю, ломал планы главных разведывательных управлений мира и готовился изменить баланс сил в Холодной войне. И этот же самый человек был не способен достать упаковку таблеток для своего сына. Система, ради защиты которой я работал на износ, была глуха к моей личной трагедии.
В голове эхом отозвались слова профессора: «На Западе эти препараты уже есть».
Мне нужно было отвлечься. Взгляд упал на настенный календарь. Тридцать первое декабря 1984 года. Сегодня Новый год, в суете служебных и бытовых вопросов я так и не купил подарки. Через Лубянскую площадь я направился к массивному зданию «Детского мира».
Москва уже погрузилась в предновогоднюю лихорадку. Для обычного советского гражданина последняя неделя года превращалась в сложнейшую операцию по добыче дефицита. Улицы пахли морозом, выхлопными газами автобусов «Икарус» и хвоей. Люди спешили по заснеженным тротуарам, сжимая в руках пузатые авоськи, сквозь ячейки которых проглядывали оранжевые пятна абхазских мандаринов.