Внутри универмага стоял густой, плотный гул голосов. Воздух был спертым, пропитанным запахами мокрой шерсти пальто и парфюма. Я методично продвигался сквозь толпу в отдел игрушек на втором этаже.
На полках ровными рядами стояли красные пластмассовые неваляшки, плюшевые медведи с жесткой, колючей шерстью и металлические конструкторы. Я выбрал большую неваляшку с нарисованными голубыми глазами, подошел к кассе и пробил чек. Продавщица равнодушно завернула коробку в плотную серую оберточную бумагу, перетянув ее суровой ниткой.
Я вышел из «Детского мира» на морозную площадь. Коробка с неваляшкой, обернутая серой бумагой, лежала в портфеле. Следующий пункт маршрута — подарок для жены.
Я пересек площадь и направился в сторону ЦУМа. На первом этаже универмага, в секции парфюмерии и косметики, стояла плотная, напряженная очередь, изгибающаяся змеей между стеклянными витринами. Воздух гудел. Покупатели передавали по цепочке информацию: на прилавок «выбросили» французские духи «Climat». В свободной продаже в 1984 году этот товар появлялся крайне редко, неизбежно провоцируя столпотворения.
Пришлось потерять почти три часа.
— Французские духи «Climat», — ровно произнес я, когда подошел мой черед.
Уставшая продавщица механическим движением достала с полки небольшую синюю коробочку.
— Сорок пять рублей.
Я расплатился наличными, убрал флакон в портфель рядом с детской игрушкой и направился к выходу. Я оценивал эту покупку прагматично. Дефицитный статус духов не мог решить нашу главную проблему с лечением Алексея, но он должен был сработать как поддержка — показать Лене, что семейный тыл еще работает.
Глава 10
«Точка надлома»
Наступила оперативная тишина. Прошло всего несколько дней с момента второй встречи в музее Пушкина, но в контрразведке период пассивного ожидания выматывает сильнее активной фазы.
Сводки наблюдения по обоим объектам фиксировали абсолютные нули. Фомин к закрытым папкам Госплана больше не прикасался. Он обложился словарями и монографиями в своем кабинете, методично выдавая на бумагу философско-социальное обоснование уральского феномена. Он действовал строго в рамках официального академического задания, не давая ни единого повода для оперативной разработки.
Ричард Болтон залег на дно. Заместитель резидента ЦРУ исключил любые отклонения от стандартных маршрутов. Посольство — дипломатические приемы — резиденция. Никаких контактов с советскими гражданами, никаких попыток уйти от наружного наблюдения. Он словно растворился в рутине. Я понимал механику этой тишины. Болтон взял паузу.
Это ожидание давило на психику. Но гораздо сильнее давил домашний фронт.
Ситуация в квартире законсервировалась в стадии хронического кризиса. Ребенок практически не спал. Действие фенобарбитала заканчивалось, и нервная система сына снова переходила в режим судорожной готовности. Несколько ночей назад, пытаясь укачать извивающегося младенца, я неудачно повернулся. В пояснице свело. Защемило нерв. Теперь каждый шаг, каждое резкое движение отдавались тупым, тянущим прострелом в правую ногу.
Эта физическая боль постоянно напоминала мне о собственном бессилии. Я сидел в кабинете на Лубянке, перекладывая бумаги, а Лена и моя мать находились там, в замкнутом пространстве квартиры, один на один с плачущим ребенком. Круглые сутки. От понимания той нагрузки, которую они несли, внутри все сжималось, но легального выхода из ситуации не существовало.
Чтобы не сорваться, я завел жесткий вечерний ритуал. Разгрузочный механизм.
После окончания смены я не спускался сразу в метро на площади Дзержинского. Я выходил из здания Лубянки, поднимал воротник и шел пешком по улице Кирова в сторону Чистопрудного бульвара. Холодный ветер бил в лицо, выдувая из головы негативные размышления. Монотонный шаг, несмотря на ноющую поясницу, помогал структурировать мысли и сбрасывать напряжение.
На Чистопрудном бульваре у меня была своя скамейка — третья от начала аллеи, под старым тополем, лицом к воде. Ритуал был неизменным: сесть, выкурить ровно одну сигарету, глядя на заснеженный лед замерзшего пруда, окончательно переключить тумблер в голове с оперативной работы на домашнюю реальность и только потом идти к станции метро «Кировская».
В этот вечер все шло по графику. Я прошел по аллее, игнорируя тянущую боль в спине. Бульвар жил обычной жизнью конца рабочего дня. Спешили домой служащие из близлежащих министерств, гуляли студенты.