— Если шум пойдёт, режешь свет на улице.
— Уже придумал.
— И машину.
— Уже хочу.
Я ещё минуту смотрел на дом.
Родной забор. Крыльцо, которое я чинил прошлой весной. Окно мастерской. Под навесом старый верстак. Всё своё. Всё знакомое. Только сейчас в этом сидели чужие.
У меня внутри стало холодно.
— Пошли, — сказал я.
Мы обошли участок слева, пробрались через соседний огород и легли у стены мастерской. Доски окна и правда были прибиты кое-как. Кто-то заколотил их для виду. Лиза нащупала щель, просунула пальцы, дёрнула крюк. Тот щёлкнул.
— Открыто, — шепнула она.
Я осторожно снял доску, потом вторую. Внутри пахло пылью, маслом и разгромом.
Моя мастерская.
Даже в темноте было видно: тут всё перевернули. Полки сдёрнуты. Ящики вытряхнуты на пол. Инструмент раскидан. Стол вскрыт ломом. Кто-то искал жадно. С тупой силой.
Я залез первым.
Пол скрипнул знакомо. От этого звука у меня даже в груди кольнуло. Столько лет я тут работал. Знал каждый гвоздь, каждый сучок в доске. А сейчас стоял в собственной мастерской как вор.
Вера вошла следом. Лиза за ней. Я показал им замереть и прислушался.
Из дома доносились голоса. Один высокий. Нервный. Паша. Второй глухой. Сухой. Этот говорил редко. Когда такие говорят редко, к ним обычно прислушиваются.
— …я всё уже сказал, — донёсся Пашин голос. — В шкафу пусто.
— Ты плохо искал, — ответил глухой.
— Да я тут весь дом перевернул.
— Меня не интересует твоя усталость.
Вера слегка наклонилась к дверному проёму и замерла.
— Один из корпуса, — шепнула она.
— Мне и так ясно.
— Голос знакомый.
— Откуда?
— Слышала раньше на закрытых брифах.
Я медленно прошёл к старому верстаку. Под ним у стены стоял железный ящик. Точнее, стоял раньше. Сейчас его оттащили в сторону. Сломали крышку. Пусто.
Лиза едва слышно сказала:
— Они и тут рылись.
— Вижу.
Я присел у тумбы с инструментом и провёл пальцем по нижней планке. Пыль содрали недавно. Значит, кто-то лазил в моём тайнике. Только один тайник знали все домашние. Там я держал мелочь, деньги и запасные схемы. Настоящее я прятал глубже.
Отец когда-то сказал мне простую вещь: хочешь спрятать важное — сделай два места. Одно покажешь миру. Второе оставь себе.
Я сунул руку под нижний край верстака и нащупал тонкий выступ. Нажал.
Где-то внутри тихо щёлкнуло.
Передняя ножка верстака ушла вбок на палец.
Есть.
Лиза выдохнула очень медленно.
— Я и забыла про эту штуку.
— И хорошо.
Я потянул панель на себя. Внутри был узкий пенал, обмотанный старой промасленной тряпкой.
В этот момент в доме что-то с грохотом упало. Паша вскрикнул:
— Да откуда я знаю, где он это держал!
— Заткнись, — сказал глухой голос.
Я быстро развернул тряпку.
Внутри лежал длинный металлический ключ с насечкой, старая жетонная пластина инженера семнадцатой серии и маленький блокнот в кожаном переплёте.
Я взял ключ.
Пальцы сразу кольнуло теплом.
Голос внутри проснулся мгновенно.
Механический допуск подтверждён.
Ключ активен.
Привязка к оператору возможна.
— Потом, — шепнул я.
Принято.
Лиза показала на блокнот.
— Это твой?
— Да.
Я сунул его во внутренний карман и уже хотел закрыть тайник, когда из дома донёсся новый голос. Молодой. Ровный. Очень спокойный.
— Хватит. Тащите девку.
Мы все трое замерли.
Лиза посмотрела на меня.
— Он про меня.
Я кивнул.
Значит, Паша всё-таки нашёл, куда она ушла. Или просто решил давить наугад. Разницы уже не было.
Вера медленно подняла пистолет.
— У нас минута. Потом они пойдут шерстить двор.
— Выход через коридор, — сказала Лиза. — Из мастерской дверь в дом открывается в кладовку. Оттуда направо кухня.
— Видимость? — спросил я.
— Плохая. Лампа только у стола.
— Хорошо.
Я поднялся.
В груди стучало глухо и ровно. В такие минуты мысли становятся короткими. Это удобно.
— Вера, берёшь первого справа. Я иду на голос. Лиза держится сзади. Шум — сразу на пол.
— Поняла.
— Живыми нужны?
Я подумал секунду.
— Один нужен точно. Остальные по ситуации.
Лиза вдруг взяла меня за рукав.
— Тёма.
— Что?
— Паша трус. Если прижмёшь, он заговорит сразу.
— Я знаю.
Мы подошли к внутренней двери. Я приложил ухо.
Шаги. Скрип стула. Металл по столу. Кто-то нервно дышал. Паша. Он у меня всегда дышал так, когда врал и боялся.