Люди слушались быстро. Тут мне понравилось одно: никто не ныл. Никто не стоял столбом. Все знали, что делать, когда на тебя лезут с оружием.
— Что по матери? — спросил я.
Марина, та самая женщина в сером халате, подняла глаза от панели.
— Тридцать девять минут. Если контур не дёрнут снова.
— Дёрнут, — сказал Гера. — У меня прямо нюх.
— Тогда молись, чтобы я успела раньше, — ответила она, даже не поворачиваясь.
Хорошая тётка. С такой спорить можно. Жить с ней тяжело.
Отец сидел на краю платформы и дышал медленно. Лицо серое. Живой. Уже спасибо.
Я подошёл к нему.
— Держишься?
— Пока да.
— Ты про Романова знал?
— Подозревал. Имя долго прятали. Команды наверх шли через чужие подписи. Только стиль у таких приказов узнаётся быстро.
— Почему не сказал раньше?
— Потому что хотел сначала дотащить тебя сюда живым. С мёртвым сыном разговоры короткие.
Я кивнул. Тут крыть было нечем.
Лиза подошла с другой стороны.
— Я хочу услышать всё. Про вас. Про маму. Про то, как нас хоронили живыми.
Отец посмотрел на неё долго. Очень долго.
— Услышишь.
— Когда?
— Когда отсюда выйдем.
— Удобный ответ.
— Другого у меня сейчас нет.
Она зло выдохнула. Слов больше не сказала. Пошла к матери и встала рядом с креслом. Сухая. Прямая. Я видел, как она держится на одной злости.
Голос внутри тихо напомнил:
Открыт архив высшего уровня.
Возможна выгрузка доказательств.
Требуется внешний канал.
Вот это уже было нужно.
— Ильич, — сказал я. — В секторе есть старый канал наружу? Не для людей. Для сигнала.
Он сразу понял, о чём речь.
— Есть служебный ретранслятор на верхнем поясе. Мёртвым он считался лет двенадцать.
— Считался — не значит сдох.
— Верно. Если живой модуль у тебя в голове его поднимет, можно дать пакет в город.
Вера резко обернулась.
— Пакет с чем?
— С архивом, — сказал я. — С доказательствами. С именами. С проектом. С живыми носителями. С нулевым поясом.
Гера присвистнул.
— А вот это уже мне нравится.
— Риск большой, — сказал Борисыч. — Как только пакет уйдёт, Романов сорвётся с цепи. Он уже не будет играть в зачистку тихо. Он просто прикажет давить сверху всем, что есть.
— Он и так прикажет, — ответил я.
— Верно, — сказала Вера. — Тогда хотя бы пусть давит после того, как город увидит его рожу в документах.
Коршунов рассмеялся с пола. Хрипло. С мерзким удовольствием.
— Вы правда думаете, что горожане что-то решают? Увидят. Пошумят. Потом им скажут, что всё подделка. Потом повесят на вас пару взрывов. Потом дадут новую страшилку с Искажениями. И всё.
Я подошёл и без замаха врезал ему носком сапога в бок.
— Говори, когда спрашивают.
Он согнулся и зашипел.
— Есть ещё один вопрос, — сказал я. — Зачем вам мать?
Он сплюнул и посмотрел на меня снизу вверх.
— Сергей держал первый слой грубо. Через силу. Твоя мать давала семейную связку мягче. Через неё контур ложился ровнее. Потери по системе были ниже.
Я почувствовал, как у меня внутри медленно поднимается тяжёлое, тёмное.
— Вы посадили её в кресло ради удобства.
— Ради расчёта, — ответил он.
Я снова хотел ударить. Не стал. Пока.
Марина подняла голову от панели.
— Артём.
— Что?
— Если хочешь дать пакет наверх, делай это сейчас. Пока узел дышит ровно. Через двадцать минут я начну вывод. Потом мне будет не до ваших политических игр.
— Это не игры.
— Я вижу. Всё равно делай быстро.
Я повернулся к своим.
— Мне нужен ретранслятор. Кто со мной?
— Я, — сразу сказал Борисыч.
— Я тоже, — сказала Вера.
— Я тоже, — сказала Лиза.
— Ты остаёшься тут, — сказал я.
— С чего это?
— С того, что мать выводят. Отец еле живой. Тут нужен свой человек.
— Тут есть люди.
— Есть. Ты остаёшься.
Она шагнула ко мне.
— Ты опять решаешь за меня?
— Да.
— Пошёл ты.
— Потом.
— Нет. Сейчас пошёл.
Гера осторожно поднял палец.
— Я, конечно, понимаю, семейная теплота и всё такое. Только у нас тут время реально уходит.
Лиза зло посмотрела на меня ещё секунду. Потом перевела взгляд на мать и отца. Потом на Марину.
— Ладно. Но только потому, что тут мама.
— Этого достаточно.
— Ещё одно такое “останься тут”, и я тебе сама ребро доломаю.
— Верю.
Вера тихо хмыкнула. Первый раз за долгое время.