— Вторую боковую дверь можно закрыть?
Ильич крикнул одному из своих:
— Клим! Правый отсек жив?
— Жив, но заедает!
— Иди, крути вручную!
— Понял!
Через дым и выстрелы он куда-то рванул. Ненормальный. Или просто местный.
Прожиг начался через две минуты.
Стена впереди стала сначала тёплой. Потом горячей. Потом на уровне груди пошла тонкая оранжевая линия.
— Назад чуть-чуть, — сказал я. — Не кучкуемся.
— А ты чего такой спокойный? — буркнул Гера из-за ниши.
— Я не спокойный. Я злой.
— А, ну тогда ладно.
Линия стала шире.
Металл начал капать вниз.
Ильич выдохнул сквозь зубы.
— Сейчас бросят внутрь щит.
— А мы ему навстречу сюрприз, — сказал Борисыч.
Он был прав. Первый щит вошёл через прожиг почти сразу. Тяжёлый. Чёрный. За ним двое.
Я ударил по световому узлу на потолке. Коридор вспыхнул белым прямо им в визоры. Вера срезала того, что шёл справа. Борисыч пробил второму колено. Щит рухнул боком и перегородил половину прохода.
— Дави! — крикнул кто-то с той стороны.
— Сам дави, — ответил Гера и бросил дым под щит.
Там закашляли.
Я вылетел вперёд, ухватил край щита и дёрнул на себя. Тяжёлый, сволочь. Но по рельсе пола пошёл. Хватило, чтобы открыть угол.
Ильич добил третьего, который уже лез следом.
— Назад! — рявкнул Борисыч. — У них резак ещё!
Мы откатились ко второму повороту. Вовремя. Через секунду в прожжённый проём влетела термобанка. Вспышка лизнула первый излом так, что штукатурка осыпалась целым пластом.
— Вот теперь я точно их не люблю, — сказал Гера.
— Ты и раньше не любил, — отозвалась Вера.
— Раньше просто недолюбливал.
Связь внутри сектора зашипела. Потом ожила голосом Лизы:
— Тёма, ты меня слышишь?
— Да. Говори.
— Мама пошла по мягкому выводу. Начались скачки. Марина говорит, ещё пятнадцать минут. Отец просит тебя сюда на минуту. Срочно.
Я коротко переглянулся с Борисычем.
Тот понял сразу.
— Иди. Я тут подержу.
— Справишься?
— А ты как думаешь?
— Думаю, да. Но не расслабляйся.
— Иди уже.
Я побежал назад.
В сердце сектора воздух был другой. Жаркий. Натянутый. Будто весь зал ждал чего-то плохого. Мать всё ещё сидела в кресле, только пальцы у неё теперь чуть двигались. Глаза под веками тоже.
Марина работала быстро. Руки у неё летали по панели, как у пианистки.
— Если ты пришёл постоять и посмотреть, иди обратно, — сказала она. — Если пришёл по делу, говори.
— Отец меня звал.
— Тогда вот он. Только не трясите мне тут никого.
Отец лежал уже не у стены, а на старой каталке. Кто-то догадался подтащить. Он был бледнее, чем пять минут назад.
— Что случилось? — спросил я.
Он протянул мне маленькую пластину. Старую. Почти стёртую.
— Нашёл в боковом архиве, пока ты бегал. Там имя.
— Чьё?
— Того, кто сейчас тебе написал “я верю”.
Я посмотрел на пластину.
Там стояла пометка служебного канала и короткая подпись.
Третий сектор. Куратор связи — Анна Романова.
Я не сразу понял.
Потом понял.
— Родня?
— Дочь, — сказал отец. — Или племянница. Не помню уже точно. Я её видел один раз давно. Девчонка была. Упрямая.
— Хочешь сказать, кто-то из семьи Романова слил нам поддержку?
— Хочу сказать, что наверху не все одной гнилью мазаны. Но с такими вещами не радуются раньше времени.
Лиза стояла рядом и слушала.
— Анна Романова, — повторила она. — Красиво. Прямо семейный подряд.
— Удобно, — сказал я. — Один держит ложь, другая, возможно, решила её поджечь.
— Возможно, — повторил отец. — А возможно, это крючок. Не бегите за ним сразу.
— И не собирался.
Марина резко сказала:
— Все заткнулись на десять секунд.
Мы заткнулись.
На панели пошла новая шкала. Белая. Ровная. Потом мать вдруг глубоко вдохнула. Так, что у меня самого плечи дёрнулись.
Лиза шагнула к креслу.
— Мам?
Марина вскинула руку.
— Не трогай.
Мать медленно открыла глаза.
Сначала пусто. Потом мутно. Потом взгляд зацепился за свет. За потолок. За Лизу.
И вот тут у Лизы сорвался голос.
— Мам… это я. Слышишь? Это я.
Мать моргнула пару раз. Лицо у неё дрогнуло, будто она пыталась вспомнить, как вообще двигаются мышцы.
— Лиза? — сказала она хрипло. Очень тихо. Но сказала.
У меня внутри всё просто обрушилось.
Лиза упала рядом на колени и схватила её за руку.
— Да. Да, мам. Я здесь.