Мать смотрела на неё, потом повернула голову ко мне. Медленно. С трудом.
— Тёмка…
Я даже ответить сразу не смог. Горло встало колом.
— Да, мам.
Она попыталась улыбнуться. Вышло криво. Слабо. Всё равно это была она.
— Ты… опять влез… куда не надо?
И вот тут меня пробило смехом. Коротким. Диким. Потому что это была самая живая фраза за весь этот ад.
— Ага, — сказал я. — Как обычно.
Лиза плакала молча. Просто слёзы шли и всё. Марина уже отцепляла последний контур с шеи матери и бурчала себе под нос:
— Хорошо. Нормально. Ещё чуть-чуть. Не дёргайся. Всё, тихо.
Отец закрыл глаза и выдохнул так, будто только сейчас разрешил себе поверить.
Снаружи снова грохнуло.
Сильно.
И почти сразу по внутренней связи ударил голос Борисыча:
— Тёма! Долго там ещё? У нас тут уже не весело! Они притащили сетевой лом и режут второй поворот!
Я вытер лицо ладонью. Сам не понял, когда глаза тоже стали мокрые.
— Минуту! — крикнул я.
Мать посмотрела на меня так, как раньше, когда я домой приходил с разбитой мордой и делал вид, что всё нормально.
— Что там? — спросила она.
— Гости, — сказал я.
— Опять?
— Ага.
Она слабо, но очень узнаваемо скривилась.
— Выгнать.
— Работаем над этим.
Марина помогла перевести её с кресла на каталку.
— Всё. Вывела. Но чудес не будет. Сама она сейчас не пойдёт. Давление гуляет, ноги ватные, голова после сна поплывёт.
— Живая — уже чудо, — сказал я.
— Это да. Но дальше руками.
Лиза тут же встала у каталки.
— Я с ней.
— Я тоже, — сказал отец и попытался подняться.
Марина на него посмотрела так, что он сел обратно.
— Ты, герой, сейчас доиграешься. Полежи минуту и не смеши меня.
Он хотел огрызнуться. Не стал. Умный человек. Иногда.
Я подошёл к матери и коснулся её плеча. Тёплая. Настоящая. Не архив, не запись, не призрак.
Она сжала мои пальцы.
— Потом поговорим, — сказала.
— Потом, — согласился я.
— И не ври мне.
— Да я и не собирался.
— Собирался.
— Ладно. Может быть.
Вот такая мелочь, а сразу внутри стало ровнее. Как будто узел не только сектор выправил, но и меня где-то подлатал.
По внутренней связи снова врезался Борисыч. На этот раз уже без спокойствия:
— Артём! Если ты сейчас не придёшь, я потом лично тебя пристрелю! Они почти прошли!
— Иду!
Я развернулся к залу.
— Всё. Уходим по сливному тоннелю. Сердце оставляем на резерве. Мать на каталку. Отец рядом. Коршунова забираем.
Вера, которая как раз влетела в зал и меняла магазин на ходу, резко подняла голову.
— Зачем?
— Потому что он наш пропуск наверх.
— А можно я ему сначала колено прострелю? Чисто для души.
— Потом.
— Ты всё время говоришь “потом”.
— Потому что сначала надо выжить.
— Ладно. Но колено за мной.
Гера тоже вбежал следом. Лицо чёрное. Глаза бешеные. Зато живой.
— У меня две новости. Первая плохая. Их много. Вторая ещё хуже. Они начали заходить через потолочный сервис.
— То есть времени нет вообще, — сказал я.
— Вот именно, — ответил он. — А хорошей новости у меня нет. Я проверял.
Ильич уже понял всё без лишних слов.
— Сектор, слушать! — крикнул он так, что зал сразу собрался в одну точку. — Бросаем лишнее. Берём людей, воду, боезапас. Уходим по сливному тоннелю. Первая группа — раненые и те, кто с каталкой. Вторая — прикрытие. Третья — хвост. Никто не теряется. Никто не геройствует. Кто отстал — тому я сам врежу.
— Это у вас семейное? — буркнул Гера.
— Почти, — сказал я.
Коршунова отвязали от стойки. Он уже пришёл в себя и смотрел мутно, но зло.
— Вы далеко не уйдёте, — сказал он.
— Слушай, — ответил я, — я сегодня уже столько раз слышал, что мне конец, что начинает приедаться.
— Сектор завалят сверху. Вас там просто похоронят.
— Тогда ты вместе с нами посидишь и посмотришь.
Он дёрнул плечом.
— Думаешь, Романов даст вам выйти наверх живыми?
Я подошёл ближе.
— Думаю, ему уже не так спокойно, как час назад.
— Ты ничего не изменил.
— Это ты сейчас себя уговариваешь или меня?
Он промолчал. Хороший знак. Значит, попал.
Мы выдвинулись быстро.
Впереди Ильич с двумя своими. За ним каталка с матерью. Лиза рядом. Отец слева, хоть я и видел, что его тоже качает. Марина с сумкой медикаментов. Потом основная группа. Я, Вера, Борисыч и Гера в хвосте. Коршунова тащили двое местных за связанные руки так, будто мешок с мусором. Он был этим недоволен. Я нет.