Я всё время держал в голове карту, но карта в голове — это хорошо, пока на стене не появляется что-то новое.
И оно появилось.
На втором повороте я увидел на бетонной стене свежую царапину. Не ржа. Не старый скол. Металл по камню недавно.
Присел.
Провёл пальцем.
Мелкая металлическая крошка.
Голос внутри отозвался:
Обнаружен след сервопривода или тяжёлого оборудования.
Давность — менее тридцати минут.
У меня внутри сразу всё стянулось.
— Стоп, — тихо сказал я.
Колонна встала.
Отец посмотрел на стену и выругался себе под нос.
— Они уже тут были.
— Обходом? — спросил Борисыч.
— Или заранее, — сказал я.
Вера шагнула ближе.
— Что за след?
— Железо прошло недавно. Тяжёлое.
— То есть Анна могла дать нам окно, а кто-то другой уже полез вперёд, — сказала она.
— Или окно настоящее, а у Романова просто длинные руки, — ответил я.
Коршунов хрипло рассмеялся.
— Доходит понемногу, да?
Я подошёл к нему близко. Почти вплотную.
— Слушай внимательно. Ещё один умный смешок — и ты пойдёшь остаток дороги без одного уха.
Он посмотрел мне в лицо и, к моему большому удовольствию, понял, что я не шучу.
— Ладно, — сказал он. — Не смешу.
— Молодец.
Мать с каталки вдруг тихо сказала:
— Тём.
— Что?
— Когда ты так говоришь, у тебя лицо как у деда.
Я даже завис на секунду.
— Это сейчас было оскорбление?
— Это было наблюдение.
Лиза фыркнула. Гера заржал в голос. Даже Борисыч улыбнулся в усы.
— Семья, — буркнул отец и отвёл взгляд.
— Очень смешно, — сказал я. — Все прям ждали момента.
Но внутри, прямо под этим коротким смехом, стало легче. На мгновение. Чуть-чуть. Иногда и этого достаточно.
Дальше пошли ещё осторожнее.
И не зря.
Насосная тринадцать встретила нас не дверью.
Запахом.
Горелая изоляция. Сажа. И лёгкий кислый след свежего дыма.
Потом был сам зал. Широкий, низкий, с двумя огромными насосами по бокам и рельсой под потолком. Половина света мёртвая. Пол мокрый. Слева лестница вверх к погрузочной раме. Справа техническая комната с выбитой дверью.
И тишина.
Такая тишина, после которой обычно бывает нехорошо.
Голос внутри сказал сразу:
В помещении недавно были люди.
Количество — от трех до пяти.
Прямой активности сейчас не фиксирую.
— Недавно, — повторил я.
Ильич поднял руку.
— Никто не растягивается. Все внутрь. Раненых к стене. Двое на лестницу. Двое к боковой двери. Быстро.
Люди пошли, но уже с явным нервом. Его я понимал. Когда место для выхода слишком тихое, любой нормальный человек начинает ждать подлянку.
Анны пока не было.
И это мне не нравилось всё сильнее.
— Где люк? — спросил я у отца.
Он показал на дальний угол под ржавой рамой.
— Под платформой. Там бетонная плита с двумя кольцами.
— Вижу.
— Но раньше она открывалась только изнутри узлом. Вручную не брали.
— Сейчас попробуем.
Марина устроила мать у стены. Положила ей под голову свернутый плащ. Пощупала пульс, потом глянула на меня.
— Далеко ещё до “вышли и зажили”?
— Ну… пока не очень.
— Я так и думала.
— Как она? — спросил я.
Марина кивнула в сторону матери.
— Живая. Голова ясная. Давление скачет. Сама не встанет. Но если не начнётся новая пляска с контуром, дотянем.
— А отец?
— Держится на характере. Это плохой источник питания, если честно.
— Сама такая, — буркнул он со стены.
— Конечно, — ответила Марина. — Но я хотя бы не вру, что мне нормально.
Вот за это я её тоже начал уважать ещё сильнее.
Я подошёл к плите под рамой.
Две железные петли в бетоне. Шов по краям. Старый служебный знак сверху.
Положил ладонь.
Ничего.
Потом пришёл сухой толчок в висок и схема проступила.
Насосная 13.
Погрузочный люк.
Внешний шлюз заблокирован.
Причина: ручная перехватка.
— Вот это уже плохо, — сказал я.
— Насколько? — спросила Вера.
— Люк заперт не системой. Вручную. Кто-то уже был тут и посадил его на перехват.
Борисыч тихо выругался.
— То есть нас здесь ждут.
— Или ждали, — сказал Ильич.