— Ну что, капитан, — спросила она. — Это у нас уже отдых?
— Почти.
— Плохой у тебя отдых.
— Я в курсе.
— А поесть дадут?
Я даже моргнул.
— Что?
— Я, между прочим, живая. Мне после всей этой красоты есть хочется.
Лиза расхохоталась нервно и уткнулась лицом в ладони.
— Мам, ты вообще настоящая.
— А ты сомневалась?
— Я уже ни в чём не уверена.
— Это пройдёт. Наверно.
Гера подполз к мешкам, поковырялся и вытащил сухой паёк.
— Вот. Нашёл еду. Правда, на вкус как картон, но зато честно.
— Дай, — сказала мать.
Он протянул пакет с таким видом, будто вручает награду лично.
— Держите. Вы заслужили.
Она взяла, открыла зубами и кивнула ему с серьёзным лицом.
— Спасибо. Ты полезный.
Гера расплылся.
— Всё. Мне больше ничего от жизни не надо.
— Не ври, — сказала Вера. — Тебе надо очень много.
— Но это тоже приятно!
Отец смотрел на мать долго. Не лез с нежностями. Не строил сцен. Просто смотрел, как она жует сухой паёк на ржавой барже посреди бегства.
Потом тихо сказал:
— Марин.
Она подняла на него глаза.
— Что?
Он помолчал. Видно было, что слова у него сейчас идут через такую же ржавчину, как эта баржа.
— Прости.
Тишина легла сразу.
Даже Гера притих.
Мать не ответила сразу. Доела кусок. Проглотила. Потом сказала:
— Ты сейчас за что именно просишь? Давай не валить всё в одну кучу.
Вот за это я её и любил.
Потому что правда. Без красивой слюни.
Отец выдохнул через нос.
— За то, что не вытащил вас раньше. За то, что тебя забрали после меня. За то, что дети жили на могилах, которых не было. За всё это.
Она смотрела на него спокойно. Очень устало. Очень живо.
— Хорошо, — сказала она. — Это потом обсудим.
— То есть не послала?
— Я ещё слишком слабая, чтобы посылать как следует. Не обольщайся.
Он закрыл глаза на секунду. Потом хмыкнул. Почти без звука.
— Справедливо.
Лиза сидела между ними и смотрела то на одного, то на другую.
— Я даже не знаю, мне сейчас реветь или смеяться, — сказала она.
— Не надо ни того ни другого, — ответила мать. — Лучше воды дай.
— Вот. Это уже по-нашему, — пробормотал я.
Голос внутри тихо отозвался:
Уровень внешней угрозы временно снижается.
Прямого преследования по воде не фиксирую.
Рекомендуется краткий отдых.
— Слышали? — сказал я. — Даже она разрешила выдохнуть.
— Кто “она”? — спросила мать.
Лиза глянула на меня.
Отец тоже.
Чёрт.
Вот этого разговора мы пока красиво обходили.
— Внутренний модуль, — сказал я. — Та штука из узла. Она у меня в голове живёт и умничает по делу.
Мать помолчала. Потом спокойно спросила:
— И давно?
— С семнадцатого узла.
— А раньше сказать было нельзя?
— Мам, у нас как-то всё время стреляли.
— Тоже верно.
Отец устало усмехнулся.
— Привыкнешь. Главное, чтоб не болтала лишнего.
Голос внутри сухо сказал:
Замечание принято.
Лишняя болтливость снижена.
Мать моргнула.
— Она сейчас со мной разговаривала?
— Нет, — сказал я. — Это мне.
— Понятно. Тогда передай ей, что если начнёт командовать детьми, я её тоже построю.
Лиза захлебнулась смехом. Я закрыл лицо ладонью.
— Всё. Нет. Хватит. Я не вывожу.
Голос внутри после паузы ответил:
Угроза зафиксирована.
Новый приоритет: не раздражать Марину Крайнову.
Теперь уже даже Вера усмехнулась. А это дорогого стоит.
Баржу несло вниз по восточному рукаву.
Город по правому борту уходил медленно. То склады, то стены, то старые кран-балки. Сирены где-то ещё жили, но уже далеко. Над водой висел серый день. Холодный. Настоящий. И после всего подземного мне этот воздух казался почти чужим.
Гера сидел у кормы, держал связанную верёвку Коршунова и жевал найденный сухарь.
— Слушай, — сказал он пленному, — вот чисто из интереса. Тебя в детстве били? Или это ты сам таким вырос?
Коршунов смотрел на воду.
— Отстань.
— Нет, мне реально интересно.
— Гера, — сказала Вера.
— Что?
— Отстань.
— Ладно. Но я потом всё равно продолжу.
Я подошёл к Борисычу. Он стоял у края и смотрел на уходящий берег.
— Что думаешь? — спросил я.
— Думаю, что мы пока живы.
— Это я тоже заметил.
— И думаю, что теперь Романов не будет играть в тишину. Ты у него вылез в люди. С семьёй, с поясом, с архивом. Значит, дальше он будет давить уже не как канцелярская крыса. А как власть.