Нижняя больше числом.
Рекомендуется вверх.
— Вверх, — сказал я.
— Да поняли уже, — буркнул Борисыч. — Пошли.
Мы рванули к верхнему пролёту.
Только сейчас это уже был не красивый рывок. Тело начинало мстить за всю ночь. Ноги ватные. Дыхание рваное. Рёбра напоминают о себе при каждом шаге. Но когда у тебя за спиной внизу лязгает железо и кто-то орёт “наверх, они наверху!”, на такие мелочи быстро забиваешь.
На последнем пролёте нас встретили двое.
Шлемы. Короткие автоматы. И очень неприятное удивление на лицах, потому что они явно ждали выбегающих снизу, а не четверых злых людей, летящих прямо в них.
Первого срезала Вера.
Второго я успел ударить в ствол, пока он поднимал его в грудь. Пуля ушла в потолок. Он попытался боднуть меня плечом, я врезал ему лбом в переносицу, и Борисыч уже добил его прикладом.
— Долго, — сказал он.
— Привереда, — выдохнул я.
На крышу вела тяжёлая дверь с колесом-запором. Не закрыта. Просто прихвачена изнутри, видно, в спешке. Гера повис на колесе всем телом.
— Ну давай, родная, не ломай мне сейчас настроение.
Колесо пошло.
Дверь распахнулась.
И в нас ударил ветер.
Крыша Вороньей башни была мокрая, серая и злая. Над головой шла мачта вещания. Справа, через провал, тянулась сервисная ферма к соседнему архивному корпусу — узкий металлический мост с редкой решёткой, такой весь надёжный на вид, что сразу хочется перекреститься.
Снизу ревел город.
Сирены. Далёкие машины. Где-то лаял мегафон. А над всем этим висел серый день, как крышка.
— Красиво, — сказал Гера. — Ненавижу.
— Не тормози, — сказала Вера.
Анна выскочила за нами и сразу пригнулась.
— Ферма живая, но левая секция гнилая! Идите по правому ребру! Только по правому!
Голос внутри подтвердил:
Структурная слабость слева.
Нагрузка критична.
Маршрут по правому поясу безопаснее.
— Слышали! — крикнул я.
— Да слышали, слышали! — рявкнул Борисыч. — Пошёл!
Мы успели сделать шагов пять, когда дверь на крышу за спиной снова грохнула.
В проёме показались ещё двое. Один сразу лёг на колено и дал очередь вдоль фермы. Пули прошли по решётке с мерзким визгом. Искры брызнули в стороны.
— Ложись! — крикнула Вера.
Ложиться там было некуда. Только жаться к узкому ребру.
Я вцепился в мокрый металл руками и боком вжался в мачтовую опору. Анна рядом шипела сквозь зубы, прижимая бок. Борисыч работал от двери, не давая им высунуться смелее. Гера уже шарил по карманам.
— Только не говори, что у тебя и тут сюрприз, — сказал я.
— Конечно, сюрприз! А на что я ещё годен!
Он вытащил плоскую банку с жёлтой насечкой и показал её с таким видом, будто это не дрянь с огоньком, а семейная реликвия.
— Гера, — сказала Вера очень спокойно, — если ты сейчас нас сам поджаришь, я тебя убью даже мёртвого.
— Я аккуратный!
— Ты псих.
— Одно другому не мешает.
Он дёрнул кольцо и швырнул банку к дверному проёму. Та ударилась о стену у входа и через секунду взвыла густым белым дымом. Не огонь. Уже приятно.
В проёме заорали сразу двое.
— Маски! Маски!
— Пошли! — рявкнул я.
Мы снова сорвались по ферме.
Под ногами решётка звенела, как сковородка под молотком. Справа — пустота до самого архивного двора. Слева — стеклянная стена башни, по которой шёл рваный отблеск аварийных ламп. Ветер швырял в лицо холодный мелкий дождь.
Анна на середине вдруг пошатнулась.
Я успел схватить её за плечо.
— Держу!
— Не отпускай, — выдохнула она. — И не делай из этого красивый момент.
— Поздно. Уже почти кино.
— Идиот.
— Ага.
Голос внутри тихо сказал:
Снижение устойчивости у Анны Романовой.
Потеря крови умеренная.
Рекомендуется ускорить движение.
— Слышала? — спросил я.
— Нет. И не надо мне пересказывать, как у меня всё плохо.
— Очень жаль. Там было убедительно.
На крыше архивного корпуса нас уже ждали.
Двое.
Один у люка. Второй у низкой будки техэтажа. Они тоже не ожидали нас именно по ферме. Видно было сразу. Но оружие подняли быстро.
Вера срезала люкового первой. Борисыч ударил по второму, но тот успел уйти за будку. Пули щёлкнули по металлу так близко, что я пригнулся автоматически.
— Он там один! — крикнул Борисыч.
— Уже нет, — сказал голос внутри.
Я дёрнулся.
— Что?
За будкой ещё двое.