-- Оливия! Ты в своем уме?!
-- Я?.. Я пачкаю и порчу бесполезные уже наряды...
-- Ты, ты!..-- он схватил ее за плечи.
-- Не важно,-- произнесла она, бездумно улыбнувшись,-- была бы только улыбка на устах.
Все плыло...
Последнее, что она запомнила -- это пощечины, которыми Ричард принялся ее осыпать.
Она проснулась среди ночи внезапно, как будто от звука выстрела и сразу же слабость придавила к подушке, затрудняя дыхание и наливая свинцом веки.
Забинтованные руки болели.
Ричард спал рядом безмятежно, ни чем не тревожимый.
Оливия медленно встала и, стараясь сохранять равновесие, кое-как добралась до кухни, чудом не споткнувшись на лестнице. Изображение перед глазами плыло -- лошадиная доза транквилизатора еще давала о себе знать. Сердце учащенно билось.
Внезапно она вдруг все вспомнила, все до мельчайших подробностей -боль, как потом она спала с Альбертом Стэйтоном, как он рассказал ей о невесте Дэвида, а потом...
"Нелли, деточка, это вы?"...
Нет, нет, думала Оливия, нет, все это не могло быть по-настоящему, он не может быть не моим, он не мог уйти от меня, и все это мне приснилось...
Слезы, накатив, подступили к горлу. Она судорожно разрыдалась, обессиленно опустившись на пол в углу кухни, машинально вытирая глаза пальцами, руками...
Сил у нее уже не было.
Кровь вытекла -- окровавленное белое платье, скомканное, валялось в холле -- все было кончено.
Оливия не знала, что делать, чтобы заставить не болеть свое истерзанное сердце.
Пить любовь без разбора она уже не могла -- она была убита, раздавлена, брошена, не нужна никому.
Руки дрожали...
Она сменила окровавленные бинты и, стараясь унять нервную тряску пальцев, приготовила наркотик.
"Если будет передоз,-- подумала она,-- я выживу, просто убью еще несколько дней и вычеркну несколько часов этой пытки ревностью."
Навязчивые слезы застилали взгляд...
Она истерично сделала несколько затяжек.
Теплая, нежная эйфория.
Затрудненное дыхание.
Оливия прикрыла глаза.
Мыслей не было.
Смутные образы, неразличимые, неидентифицируемые, тоскливым чередом сменяли друг друга, будя осеннюю мягкую меланхолию и хаотические сожаления об изувеченных наслаждениях.
А почему бы нет?..-- Откуда-то мысль.
"А там, за окном, ночь, туманный ветер разворачивает легкие мягкой свежестью, утоляя жажду, там шум волн, набегающих на гранит, строгая и уютная пустынность улиц, каждая из которых, точно родная мать, даст заботу и сострадание...
Только посидеть на набережной, вдохнуть бархатный запах ночной воды, выпить свежести темноты..."
Оливия накинула плащ и, стараясь не шуметь, выскользнула из дома в ночной туман.
x x x
На улице было прохладно и безветренно. Туман лип к телу, похотливо гладя кожу.
Кругом не было ни души и фонари, тускло горящие на редких перекрестках, внушали мысли о навязчивых слезах, бесконечно текущих из глаз в ночной темноте вдали от чужих взоров.
Оливия бесцельно брела куда-то, кутаясь в плащ и уже не обращая внимания на эти неизбежные слезы. Она не думала ни о чем, потому что все мысли были об одном и все одинаково, невыносимо болезненны.
Ей хотелось прекратить боль, прекратить это бесцельное брожение по улицам, бесполезную необходимость что-то делать, все еще кем-то являясь. Желание смерти, такое теперь сладко-недостижимое, вызывало ноющее чувство тоски. Ричард не дал ей умереть и теперь не оставит ее одну в ближайшие несколько дней, чтобы избежать рецидива...
Мечтания...
Почему она никогда не будет одной из тех многочисленных жертв, зарезанных кем-то ночью на улице?..
Это была усталость. Усталость бесцельного существования, погони за идеалом, которому она не нужна, за тенью, ускользающей и не желающей вернуться.
Зачем?.. Теперь у нее уже нет сил снова пытаться умереть, теперь осталось только тихо плакать по ночам, когда никто не видит...
Она вышла на набережную и прислонясь к парапету, по обыкновению взглянула на текущую внизу воду, подернутую дымкой, о чем-то думая, не отдавая себе в этом отчета и не стараясь задержать ненужные теперь мысли, автоматически вытирая слезы, когда они застилали взгляд.
Сквозь пелену головокружения и слабости, еще не прошедших после транквилизатора, мир рисовался каким-то расплывчато-нереальным, оставляя в поле зрения лишь узкий пучок окружающей действительности, делая все остальное лишь зыбким фоном, галлюцинацией, колышущейся над устрашающей бездной небытия.
Кто она? Зачем она?
Неужели никто не поможет, думала Оливия, никто не скажет... Никто не прервет этот страшный сон, в который я попала... Неужели так всегда и будет -- черная гладь воды поверх иллюзорного фона нереального полунебытия... Кто-то должен понять, как сладко было бы прорвать эту паутину и уйти, просто уйти уже ничего не желая, ни о чем не мечтая...
Это была ночь, усталость и река.
Невнятные звуки спящего города...
Шарканье старых сапог по мостовой, простуженное покашливание, шуршание обрывков газет... (где-то далеко -- глухое гавканье собаки).
-- Мисс, уж не топиться ли вы собрались? -- резкий скрипучий охрипший голос.
Оливия, от неожиданности вскрикнув, судорожно обернулась. Неподалеку, усевшись на старые газеты прямо на тротуаре, примостился ободранный старик, нищий бродяга.
Он рассмеялся каркающим смехом.
-- Что, испугались? -- он поправил свое рваное пальто,-- простите, старый Грегор Мак Ги не хотел напугать такую красивую мисс... Только вода в реке еще очень холодная, купаться еще вовсе не время...
-- Что вы такое говорите...-- Оливия слабо улыбнулась,-- я вовсе не собиралась ничего такого делать...
-- Просто вы так перегнулись через перила,-- усмехнулся старик, кашляя, развернув сверток рваных газет, достав шляпу с обвисшими полями и нахлобучив ее себе на голову,-- и я подумал: предупрежу красивую девушку об опасности -- может тогда и мне, старику, перепадет какое-нибудь спасибо...
У Оливии в кармане плаща была только стофунтовая бумажка. Хотя деньги уже не имели значения.
-- Это вместо спасибо,-- улыбнулась она, протянув старику банкноту,-выпейте завтра за мое здоровье, мистер, и купите себе новую шляпу...
Старик радостно закашлялся.
-- Благослови вас бог, мисс, благослови вас бог... Этих денег старику хватит, может, до самого конца, чтобы не сдохнуть в подворотне...
Оливия вздохнула, хотя ей, в сущности, было безразлично, что именно ей говорят, лишь бы говорили хоть что-нибудь, не давали мыслить...
-- Вот увидите, мисс, вы еще вспомните заботу старого Мак Ги о вас, чтобы завтра не стрелялся с горя какой-нибудь там красивый молодой джентльмен... И старик Мак Ги вас всегда будет вспоминать...
-- Зачем вы это говорите?..-- Оливия смахнула слезы,-- красивые молодые джентльмены уже давно не стреляются с горя...
-- Ну вот, большая девочка, а плачете,-- старик сочувственно зашуршал газетами,-- не годится, от слез глаза будут красные, как все равно...-- он не нашел эпитета и, старчески кашлянув, не смущаясь продолжал еще более скрипучим голосом,-- Бывает в жизни много всякого разного, но плакать такой красивой мисс нельзя не в коем случае...
Оливия, не в силах больше удерживаться, разрыдалась, опустившись на мостовую у парапета, обессиленно уткнувшись лицом в колени.
Старик, потерявшись, пытался выдумать что-нибудь утешительное, озадаченно покусывая седые усы.
-- Ну-ну,-- наконец произнес он успокаивающе.
Оливия рыдала, не способная обрести над собой контроль.
-- У меня когда-то была такая же дочь,-- сказал старик,-- такая же красавица, как вы...
-- Ну и что же теперь? -- всхлипнула Оливия, тщетно стараясь хоть словами унять слезы.
-- Такая же красавица, со светлыми волосами, голубыми глазами... Единственная отрада старого Грегора. А однажды, вернувшись домой, он нашел на столе ее образок, все ее деньги и записку: мол не ищи меня больше, я счастлива с тем, кого люблю... Мол не скучай, не грусти, живи дальше один и не вспоминай...