Сидевшая у окна девушка оглянулась через плечо, словно подружка ей уже сообщила, что он сунул ей коробок, вместо того чтобы зажечь спичку. Этак они его запомнят. Та, которая к нему подходила, небось приметила его спортивную сумку. «Пока», — бросила она через пару остановок, и обе сошли с автобуса.
Никакой это был не сон. Номер «Экзаминера», несколько месяцев назад расстеленный на кухонном столе, отец, сокрушенно качающий головой над фотографией похоронной процессии, его мрачный, ни к кому в отдельности не обращенный вопрос: почему нельзя было дать этим людям спокойно предаваться горю, почему рядом стоят мужчины в вязаных шлемах, готовясь нести гроб с телом паренька, который подорвал себя в Лондоне, а его останки потом переправили домой? «О господи! О господи!» — с трудом сдерживая ярость, повторяет отец.
В тот раз, стало быть, не получилось. Ничего, выйдет в другой воскресный вечер, у другого юнца, на другом автобусе. Лиам–Пат попытался припомнить имя того парнишки, но не смог. «Какой уж там герой, горе одно», — произнес отец, отодвигая от себя газету.
Организовал это все другой Десси Коглан, в связке с другим Гоханом и корешами. Специально подобрали другого такого же Хакстера. Другой Фини заверил парня, что он потом успеет добраться до Юстонского вокзала, что никто ничуть не пострадает, что поезд ровно в десять. А потом в пятидесяти ярдах от того места собирали осколки костей, обрывок бумажника, отскребали с тротуара и мостовой ошметки плоти. На похоронах ребята шли строем.
На башне парламента Биг Бен отбивал восемь, когда Лиам–Пат сошел с автобуса, держа спортивную сумку несколько на отлете, хотя и знал, что это бессмысленная предосторожность. Руки у него уже не дрожали, тошнота прошла, но страх остался; тот самый страх, что накатил в автобусе, холодил ему нутро.
Недалеко от того места, где отбивает часы Биг Бен, через реку перекинут мост. В свои первые выходные в Лондоне вместе с Рафферти и Нунаном они шли по нему, думая, что направляются в Фулем, да только зашли совсем не туда. Теперь то он знал, куда идти, но когда добрался до набережной, пришлось переждать, потому что кругом были люди и ехали машины. А когда, улучив удобный момент, Лиам–Пат поставил сумку на закругленный парапет, мимо проехала еще одна машина; сейчас она остановится и сдаст назад, подумал он, ведь люди, сидящие в ней, все поняли. Но машина поехала дальше, а сумка почти беззвучно упала в реку, и ничего не произошло.
У О’Дуайера место для него найдется, только надо подождать до марта, когда наступит пора старику Хойну уйти на пенсию. Работать опять придется на бетономешалке, да еще смолить крыши и подметать после рабочего дня площадку. Дела у Лиама–Пата пойдут отлично, заверял О’Дуайер. Погоди немного, сам удивишься; погоди немного, станешь моей правой рукой. Он на Лиама–Пата зла не держит за то, что Лиам–Пат уезжал на какое то время.
— Прикуси язык, — улучив момент, посоветовала миссис Броган мужу в тот вечер, когда Лиам–Пат так неожиданно вернулся домой. Они удивились, что приехал он кружным путем, а не напрямик через Уэксфорд, как уезжал.
— Опоздал я на семичасовой поезд, — соврал Лиам–Пат, и миссис Броган поняла, что он лжет, она своих детей видела насквозь. Может, из за девчонки какой решил вдруг вернуться, предположила она. Но выяснять не стала.
— Да, конечно, тамошняя жизнь не всякому по вкусу, — заметил Десси Коглан в баре «У Брейди». Со дня на день Росита должна была родить, и он был целиком поглощен этим. — Сроду не встречал женщины, которая беременела бы так легко, как Росита, — говорил Десси. Он и не спросил у Лиама–Пата, звонил ли тот по телефону, который получил от Десси, там ли ему дали работу или нет. — Эдак их в конце концов штук четырнадцать наберется, — сказал он. В семье у самой Роситы было одиннадцать детей.
Лиам–Пат не особенно пускался в разговоры — ни с О’Дуайером, ни дома, ни с Десси Когланом. Мучительно тянулось время, пока Хойн дорабатывал у О’Дуайера оставшиеся до пенсии месяцы. Выше разнорабочего старик так и не поднялся; Лиам–Пат понимал, что ему тоже не подняться выше.
Каждый день он ходил по Маунтросс–роуд, и ледяной зимний ветер обжигал его лицо и руки. И в январе, и в феврале, когда холода немного отпустили, проходя мимо изъеденных ржавчиной ворот Маунтросского аббатства и дорожного указателя на Балливон, он каждый день размышлял о похоронах, на которые непрошеными явились ребята в вязаных шлемах, и частенько представлял себе, что это его собственные похороны.