ОСТАЛОСЬ СТО ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ДНЕЙ.
Он не знал, что давно отстал от жизни. И привез её не в тот мир, который оставил десять лет назад потрясенным им, как героем, взлетевшим на волне перестроечной прессы. Жизнь творческой элиты Екатеринбурга теперь полностью погрузилась в интернет. Перестроечные тусовки давно прекратились. Можно сказать, что народ жил не в городе, не во времени, а заблудившись раз и навсегда в компьютерной сети, превратился в компьютерных марлоков, тех самых, что ни за что не хотели вылезать в реальность из своих пещер. Но все же выползли и встретили их в аэропорту.
И шумной толпою объяли их странные, шумные люди. Одетые театрально не так, как все, словно каждый вышел только что из своего спектакля. Каждый рвался пожать руку Фоме, и все что-то говорили, говорили наперебой, косились на Алину, но не спешили представляться.
- Надо бы взять такси... Сколько на всех потребуется машин?.. трезвый взгляд на вещи возобладал в Алине.
- Такси! Такси! - кинулся наперерез подходившему троллейбусу молодой человек, напоминающий Гоголя, в длинном черном пальто и широкополой шляпе. Трамвай остановился.
И цвет уральской творческой былой молодежи с гиканьем ломанулся в салон. Каждый был чересчур бодр, дабы не показаться не тем былым, великолепным когда-то, другим. Каждый картинно подбадривал другого. Постепенно каждого завораживала всеобщая эйфория встречи.
- Как так, залететь в Екатеринбург, и не проехаться от аэропорта до дома на троллейбусе?..
Так начался Екатеринбург. Так закружил и лицами и голосами, цитатами из книг и фильмов перемежавшимися со сбором денег для таксиста. Таксисты, как очень-очень давно в Москве, служили поставщиками водки.
И улыбался Алине мир карикатурной улыбкой. И приняла она его таким. И поняла она, что слишком тяжело и глупо доживать последние дни своей жизни всерьез.
В глазах мира они не значили ничего, поэтому легко назначили весь мир сплошной периферией. Словно пираты, взявшие корабль на абордаж почувствовавшие вдруг, что они и есть его полноправная команда, неслись по ветру собственных легенд. Выписывали мертвыми петлями собственную историю.
- А почему тот, что похож на Гоголя, к тому ж писатель живет под такой странной кличкой - Друид?..
- А-а!.. - хором эмонировали сами себя слагатели и сказители:
- Однажды он вышел из дома в белом костюме, попил с Копытиным в сквере пивка, сидели они, ну как в Америке, прям на траве, чем эпатировали домостроевские вкусы наших сибиряков. "А чем мы хуже, американцев? - орал Друид, на недоумение прохожих, а встал и понял чем. На заднице все было пропечатано. Быть может, там у них трава, как и ихнее пиво, из синтетики, зато у нас все до предела натуральное. И так настал конец любимому прикиду Остапа Бендера, не видать теперь ему Рио. Вот и купил красителей и покрасил его в ярко травяной цвет, в знак протеста о невыезде за границу, философский был акт. Ну и чем наш Друид не Друид? Друиды-сказатели тоже в зеленом ходили. А когда он в нем выходит, весь наш город стоит в отпаде.
Хохот. И все сами себя чувствуют гениями.
Впрочем, знакомая Алине, Московская богема тоже страдала неким надрывным эпатажем, но не так. Иные рыночные отношения повышибали из неё самых ярких типов-наполнителей времени и пространства. Одни ушли в бизнесмены, обычно горе-бизнесмены, другие спились и скрючились, словно бомжи. Те, что ещё держали марку, надрывно и сосредоточенно, без былого пофигейства трудились, кропотливо заполняя своими иероглифами ниву искусства. И их эпатажные выходки рассчитывались с аптекарской точностью. И это тоже считались работой. Здесь же - все ещё кайфом просто так.
Впрочем, им было от чего отдыхать - кто не преподавал в университете, тот зарабатывал на учениках дома.
Давно к ним никто не заезжал. Устали уж... Вот и забурлило говоренье и вино по полной программе.
На третьи сутки, график Копытин, третье десятилетие маячивший своим величием в недалеком будущем, вышел из окна четвертого этажа.
Никто не обратил на то внимания. Просто все говорили, пили, говорили и пили, и снова говорили, он тоже что-то всем хотел сказать, для этого встал на стол, но жанр оратора был жанром не его, тогда он вдруг пересчитал в кармане деньги, махнул рукой и вышел. Но вышел он не в дверь - в окно.
- Куда это он? - слабо понимая, какой этаж у этой переполненной пространствами, мирами и мифами квартиры спросила Алина.
- За водкой. - Буднично ответил ей Друид, - Как так - вдруг обнаружить в кармане деньги и не сбегать за водкой?..
Тогда все ахнули и повысовывались в окна.
А он уже вернулся через дверь. Действительно с бутылкой.
Все стали выяснять причину его спасения, правду чуда. И успокоились, поняв, что спас Копытина раскидистый куст сирени до этого покрытый инеем. Иней разом слетел, и обнаженные ветви долго ещё зияли вещественным доказательством невероятного приземления. О счастливом полете Копытина раструбили в городских газетах репортер Уточкин и спецкор Славкин. Заметки шли под заголовками: "Сирень и зимою приносит удачу", "Полет наяву ""Он выпал из богемы, поскольку устал".
"Даже если ты падать начнешь не за страх..." - торжественно декламировал Друид строки Ивана Жданова, - "...Все равно не достигнешь распада..."
- ...а вот летом!.. Жара стояла градусов под тридцать...
- Такого не бывало на Урале! - перебивал Ларису местный Гоголь, по кличке Друид, - И тогда я понял, что настал тот самый мой час "икс". Оделся я в доху, валенки, ушанку, и пошел по городу с табличкой на груди "Холодное лето девяностого года".
- Об этом писали все газеты! - с восторгом заметила хозяйка квартиры Елена Прекрасная. Муж её числился культурологом и работал на радио, она одна в этой компании не имела непосредственного отношения к искусству, работая в мэрии, но за своего культурологического мужа расплачивалась гостеприимством в своей однокомнатной квартире, подкинув матери двух сыновей.
И качала головой Алина, пытаясь включиться в то, что происходит вокруг.
- А Фома тебя, наверное, любит, - шептала в это время ей Елена Климова
И осторожное слово "наверное" умиляло Алину, тайной наивностью желания Елены исключить его, и вдохновиться романтикой, пусть чужой, но все же любви, да только исключить его, этого слова, не удавалось. Фома считался великим пофигистом.
- ...Столько раз приезжал к нам, но всегда один, - продолжала она, Фома никогда бы не решился привезти какую-нибудь случайную женщину к нам, к его друзьям, когда бы ни был бы уверен...
Тем временем Алина заметила, как косится на неё Друид, невольно подслушавший монолог Елены. И улыбнулась ему. И Друид покраснел, словно юноша, и расцвел по-детски искренней улыбкой:
- Все! Трачу гонорар на подарок прекрасной Алине! Что хочешь, - все твое в Свердловске! - решился вдруг он на новую акцию.
И все развеселились с новой силой. Друид пошел на улицу, купил пять видов сережек в магазине "Уральские Самоцветы" и принес их Алине.
- Всем сестрам по серьгам, - сказала она и раздала присутствующим женщинам по паре сережек.
Фома очнулся, мрачно оглянулся, вышел в коридор оделся и ушел. Куда бы это он?
За водкой - стандартно отвечал Друид.
Фома вернулся и, не раздеваясь, позвал Алину в коридор, - Вот, протянул он ей сверток, примерь.
Это мне?! - Этого Алина не ожидала от него. Не тем он казался мужчиной, что дарят подарки.
Она прижала к груди, примеряя блузку белоснежной парчи. Конечно, это была блузка местного производства. Но если положить руку на сердце, она была дороже, чем от любого самого дорогого парижского кутюрье. И смутилась Алина, твердя себе под нос "не может быть", и погрустнела... вдруг вспомнив про свою болезнь... И опустились руки. И тихо проговорила скромное: "спасибо".
- Я ж говорю, мадам, вы слишком уж корректна, - потупившись, проворчал Фома, - Порезче б надо. "А... блузочка, да ничего, сойдет". Потом топнуть ногой: "а вот я хочу!.."
Она задумалась, посмотрев на него - Я устала от недосыпа. Мы здесь спим, все поочередно на одной постели, нельзя ли снять гостиницу?