Он мысленно проследил, как, спустившись метров триста по ручью, оставляя на другой стороне зимовье, надо отвернуть влево, там километра через полтора будет река. Если слегка собьешься, не важно, все равно к ней выйдешь… Потом вниз до брода… Он даже увидел, как просвечивают под водой белые плоские камни, обвиваются вокруг сапог струи, услышал, как тяжело они, со свистом чмокают, когда вытаскиваешь и погружаешь ноги. Это дорога обратно… Если же идти от реки, как выйти на зимовье?.. Забыл… Держать все время на восток? А еще приметы?..
«Кому они нужны, приметы? — одергивал он сам себя. — И все-таки что, если объявить?.. Все ахнут и умилятся, — издевался он над собой. — Ай да дедушка!»
Мысль отпугивала и манила, он решил наконец, что надо бы обдумать поосновательней, и все откладывал, медлил, но она возвращалась к нему все чаще, все настойчивей… А вдруг это единственное, что у него еще оставалось?
Хотел ли он вернуться в места своей молодости? Нет. Он был наслышан, что это только разочарование и бесцельная трата нервов. Тогда зачем?.. Последняя связь с жизнью? Глубоко схороненное оживало не напрасно. Почему надо сознательно и добровольно убивать его? Что такое груз прожитых лет? Сидишь и ждешь, пока сдохнешь. Если же ты идешь, влекомый желанием и верой, при чем тут груз? Ты прошел путь длиннее, чем у других, вот и все. И не значит, что устал больше, чем они. «Впрочем, и не значит, что ушел дальше», — шевелилась опять насмешка.
То, что в мечтах воображается большим, значительным делом, предстает разъятым на множество обременительных и малоинтересных мелочей, через которые необходимо пройти, когда приступаешь к исполнению задуманного. Не оттого ли натуры, в которых желание действовать, кипение идей преобладают над способностью к терпеливому и последовательному преодолению именно этих мелочей, так легко опускают руки, отступаются, переносят на будущее свои прекрасные планы.
Что так ярко рисовалось при обдумывании, является в облике тусклых разнообразных обязанностей, когда вплотную берешься за так называемое претворение. Но Александр Николаевич как раз принадлежал к людям, которые предпочитают непосредственную практическую работу, и расстояние между тем, что он сейчас делает, и тем, для чего он это делает, к чему стремится, его не пугало и не охлаждало.
Он собирал справки, что он действительно служил в тех-то и тех-то местах и, следовательно, хорошо их знает, он писал длинные объяснительные записки и письма, просиживал в приемных, ездил в столицу и в Сибирь.
Как влюбленный внутренне заполнен своим новым состоянием, так он был теперь сосредоточен на стремлении, которому подчинилась вся его жизнь. В робких и бедных старческих буднях новым смыслом был теперь заполнен каждый его день. Он хотел быть нужным, необходимым какому-то серьезному делу, принадлежать ему целиком. Он хотел быть окруженным людьми, снова втянуться в мир общих, а не своих отдельных, личных забот. Зачем?.. Разве не перешел он давно черту, которая отделила его и от прошлого, и от суетных тревог настоящего, которое прекрасно обходилось без него?
Ему сладко и странно и больно было ощущать какую-то двуслойность своего нынешнего существования. Простенькая реальность домашнего быта: сходить в булочную, сдать молочные бутылки, хлопотать, чтоб провели на кухню газ, навещать поликлинику, а внутри, в душе, как будто свечка горела, согревая, волнуя, торопя.
Его выцветшие глаза потемнели, уверенная ироничность облика вернулась к нему, хотя он сам не замечал этого. Он понимал, что сильный характер (а он считал, что у него сильный) — это не просто прямая линия всегдашней правоты и победного преодоления обстоятельств, что и при таком характере жизнь кажется иногда неподъемной, но жить хотелось, жить нравилось. Вот в чем была штука.
К старости ему открылась еще одна важная вещь. Он начал догадываться, что люди, раз встретившись в жизни, становятся связаны друг с другом порой сильнее, чем сами сознают это. Ему трудно было распознать и определить, в чем тут дело, потому что существовала все-таки избирательность. Чем-то она диктовалась же? Разве не был он навсегда связан с сыном, с Иваном, с тем же Мазаевым, наконец, с Костей Промысловым? Ему казалось, что если он воссоединит их и себя в одну цепь с единой целью, то смерть никого не сможет выключить из этих связей личного и общего, страданий и поисков, мечты и дела, того, что зовут на земле счастьем. Тогда ушедшие будут продолжать жить и оставаться счастливыми, а живущие перестанут бояться неизбежности своего ухода.