Некоторые признаются, что желания, которые не удалось удовлетворить в детстве, преследуют их всю жизнь и проявляются как необъяснимые для посторонних странности даже в преклонном возрасте. Мысль, конечно, сомнительная. Но если бы кто-нибудь мог видеть, чем занималась иной раз Евпраксия Ивановна, оставаясь одна!..
С тех пор, как участились продолжительные отлучки мужа в места невообразимо далекие, у нее обнаружилось тайное пристрастие, конечно же мужу остававшееся неизвестным.
Перед их низеньким домом, за которым располагался обширный сад, имелся небольшой хозяйственный дворик. Но поскольку хозяйства никакого не было, дворик мирно зарастал гусиной травкой, а в углу на южной стороне Александр Николаевич, человек, до старости к дому рачительный, свалил кучу золотистого речного песка на всякий случай.
Сначала Евпраксия Ивановна просто любовалась желтой сыпучей пирамидкой на зеленом ковре. Потом однажды опустилась подле, хрустя коленками, и, погрузив руки в песок, ощутила, как прогрело его солнце. Она привалилась сначала боком, потом села в песок, чувствуя тепло, проникающее в ее уставшее, изношенное тело, и от этого ею овладело безмятежное, бездумное спокойствие. Она слепила один пирожок — он рассыпался… другой… Она играла, да. Будто надеясь найти что-то, она шарила в песке узловатыми больными пальцами, пересыпала его в ладонях, получая удовольствие от того, что он легкий, сухой и желтый.
Древние мудрецы утверждали, что разум, ошибающийся столь же часто, сколь способный к открытиям, вовсе не главное в личности человека. Он лишь отраженные волны впечатлений, в том числе подсознательных, волны, большей частью случайные, беспокойные и беспорядочные. В Евпраксии Ивановне эти волны застыли, искаженно запечатлев не только настоящее, но и ее прошлое. Однако через это, с точки зрения здравого человека, несчастье к ней пришло едва ли не лучшее из состояний, когда душа, подобно озеру, не возмущаемому волнами, светла, согласна с миром и с самой собой.
Да, она занималась неподходящим для старухи делом: она поливала песок водой из цветочной лейки, которую с трудом доставала слабыми руками из дождевой бочки, и лепила не только пирожки, но и некоторые подобия крепостцей. Она воздвигала их на просторах запомнившихся ей сибирских краев, где грохочут приисковые драги, в урочищах, у подножия безымянных гор и на горелых пустошах. Крепостцы были полны лабиринтов и безлюдны. Покинувшая их жизнь не напоминала о себе ничем.
Игра — способность человека к творчеству: к сотворению образов, созданию иного мира, иного бытия. В игре много подражания и повторения, но почему потребность в игре не проходит в человеке, если вдуматься, никогда? Игра — проба, попытка пожить по-другому хоть часок, хоть считанные минуты. Зачем по-другому? Не оттого, что настоящее неприятно или огорчает. Чаще играют счастливые, несчастные скучны. Тогда почему, даже в счастье, хочется еще и «по-другому»? От избытка силы жизни? Но в Евпраксии Ивановне она иссякала…
Самое лучшее, что у нее еще пока оставалось, — воспоминания. Но никакого отношения к ее теперешнему существованию, никакого влияния на него они не имели. По этой причине жизнь ее носила несколько фантастический характер: видения ушедшего в ней были всё, а в нынешнем ничто не имело значения. Ее прошлое представлялось ей длинной, лежащей позади дорогой, пропадающей, если оглянуться, в зеленых холмах: чем дальше они, тем зеленее, лиловее. Но ступать по этой дороге надо было осмотрительно: от и до. А если в сторону, там могут оказаться чудовища за кустами — накинутся и растерзают, чудовища вины, тоски и невозвратности. Хрупким был ее покой.
Она стремилась избегать всего, что могло бы задеть, разбудить в ней черный провал пережитого отчаяния. Да и с самой памятью у нее что-то случилось. Например, посмотрев кинокартину, она не смогла бы связно пересказать ее содержание. «А я стараюсь не запоминать, не перегружаться, — оправдывалась она. — Зачем мне столько знать? Поэтому я и не читаю давно».
Нет, никто бы не подумал, глядя на нее, что она, грубо говоря, свихнулась иль впала в детство. Просто у нее, как у всякого человека преклонного возраста, были свои особенности. Теперь в ее бедной памяти сияющим отбитым осколком сохранилась только жизнь д о. Д о чего — она даже про себя не называла. В этой жизни она была молода, непостижимо, как никто, молода, прекрасна и полностью, безусловно счастлива. Только счастлива — и ничего больше!
У Евпраксии Ивановны была даже своя теория, что также свидетельствовало не об угасании ее умственных способностей, а напротив, об известной даже их изощренности. Теория, правда, была совершенно частная, касавшаяся вопроса довольно узкого, что не мешало Евпраксии Ивановне любить ее и гордиться ею, потому что выведена она была путем собственных наблюдений и умозаключений, что требовало и достаточной проницательности. Теория эта могла бы показаться несколько странной, но если помнить, что жила Евпраксия Ивановна в особом, самой себе отведенном времени, далеком от настоящего, реального его течения, то будет и ничего.