— Они могли бы быть в голове ринга, если бы я их на выставки возил!
Благодарные за такие слова, псы глядели преданно, смирно мигали лысыми веками.
— Оброслость, мне кажется, немного есть? — вопросительно говорил Александр Николаевич, чтобы потешить Касю.
— Да что вы понимаете в оброслости? — взвивался Мезенцев. — Где вы ее видите? Вам просто нравится говорить мне одни неприятности!
Но не всегда он был нападающей стороной. Иногда Александр Николаевич выходил из себя.
Заглянет как-нибудь Мезенцев и скажет:
— Заметно, однако, помягчела жизнь после войны! В парках музыка, фонтаны, в магазинах — колбаса, на углах — мороженое с вафлями.
— А больше вы ничего не видите? — не утерпит Александр Николаевич.
— Хватит язвить!
Николай Венедиктович был человек нервный, и всюду ему чудилась насмешка над ним.
— Озверение в вас непонятное ко мне. Не приду больше… может быть, совсем!
Александр Николаевич и сам не мог понять, отчего в нем озверение. Ревность давно умерла, даже истлела, а озверение осталось.
Кто определяет: проста жизнь или сложна? Кто решает это за человека, кроме него самого? Николаю Венедиктовичу его жизнь казалась очень сложной, во всяком случае, чрезвычайно хлопотной. Во-первых, несмотря на годы, он продолжал работать, во-вторых, работал в месте шумном, крикливом, довольно грязном. И антисанитарии хватало, и скандалы случались, иногда даже с вмешательством милиции.
Базар был самый большой и самый старый в городе. Овощные, фруктовые ряды ломились. Бойко торговали ларьки сельхозкооперации и промтоваров. Горячо и пыльно было на площади. На окраине базара несколько сконфуженно, неуверенно топтались барахольщики. Они тут обретались не совсем законно и побаивались. Пожилая, с помятым лицом женщина предлагала сразу несколько плиссированных юбок. Девчонки прикидывали их на себя, качали головами: дорого. Но все-таки брали.
В витрине базарной фотографии исчезли приторные красавцы и красотки. Вместо них таращились скуластые испуганные колхозницы в плюшевых жакетках и мужских пиджаках.
— У вас реклама раньше была ярче, — делала замечание Мезенцеву Евпраксия Ивановна, совершая воскресные покупки.
— Довольно тлетворного влияния вкусов Запада! Жизнь развивается в направлении реализма! — с пафосом восклицал Мезенцев. — Дозвольте я вас в овальчик сниму? С этой вот брошечкой в форме лебедя?
— Ах! Увольте! Кому это интересно? — уклонялась кокетливо Кася.
…Женщина с помятым лицом сбыла весь товар. Выпив малиновой газировочки и утираясь ладонью, она зашла в фотографию, предъявила квитанцию на готовые снимки. Николай Венедиктович как раз занимался молодой парой. Девушка в только что купленной юбке жаждала запечатлеть себя в обновке.
— Цветные не желаете ли? — осведомился Мезенцев.
— Мы хотим это… коричневые, — сказал парень.
— Ага, значит, в сепии… Это будет подороже… Головки вот так, поближе!
Девушка отшатнулась от его рук, протянутых к ней, потом деревянно склонила головку в мелкой паровой завивке к своему парню.
— Улыбнулись! Минуточку…
Николай Венедиктович нырнул под черное покрывало:
— Возьмите своего спутника под правую руку. Как бы собрались в далекий жизненный путь!
Женщина с помятым лицом все ждала. Освободившись, он отыскал ее фотоснимки: конечно, грубая, от руки, цветная подмалевка, он и сам это знал.
— Страх какой! — с отвращением сказала женщина, разглядывая свое изображение. — Что вы со мной сделали? Разве я такая?
— Это не я, мадам, это время. Темпора, так сказать, мутантур, и мы уже не узнаем себя. Разве и я был такой когда-то, как сейчас?
Женщина все еще обалдело смотрела на снимки:
— Только деньги выкинула!
— Да бы и сейчас еще очень миловидны, мадам, такая солидная, самостоятельная дамочка, — суетился Мезенцев. — Я бы сам не отказался видеть вас подругой жизни. Так сказать, рука об руку в далекий жизненный путь! Вас как зовут, позвольте полюбопытствовать?
— Дале-екий! — передразнила женщина. — Жених! Тебе уж не далеко ехать осталось.
Она хлопнула дверью так, что портреты колхозниц осуждающе закачались.
— Нахалка! — прошептал Николай Венедиктович и невольно мельком оглядел себя в зеркале. — Как было это племя подлое, так и осталось, бабье треклятое.
В пустом читальном зале районной библиотеки было сумрачно от накрахмаленных до ледяной неподвижности штор, от чисто вымытых фикусов по углам. За окнами висел редкий крупный снег.