— Вы о ком это? — подозрительно спросил он, готовый оскорбиться.
— Алексей Федорович! Неужели в вас совсем не осталось?.. — Она сделала жест, будто лепила что-то пальцами в воздухе. — Давайте рискнем!
Набирая номер телефона, чтобы вызвать Калинкина для оформления разведотряда, он подумал, что еще со времен Людовиков женщины ворочают потихоньку всеми делами и что Людовики нанесли мужскому роду страшный вред, способствуя созданию у женщин преувеличенного самомнения… Так с этими путаными мыслями о Людовиках он и подписал разрешение на проверку заявки Осколова.
Глава восьмая
К поселку теперь стал ходить автобус, а в остальном мало что изменилось. Правда, рощи молодого кедровника стали взрослыми и даже зацвели. На темно-зеленой кроне ярко выделялись малиновые колосики и светло-фиолетовые шишечки. Солнце играло в каплях росы, осыпавшей ветви.
Встречные здоровались с Александром Николаевичем, будто он никогда и не уезжал отсюда… А может, и вправду не уезжал?.. Может, прошлое было сном, случайным провалом памяти? Может, выбежит сейчас из кедровника мальчик Костя с силком на белку? А в амбулатории за стеклом мелькнет милый профиль Каси, и молодой Иван, играя глазами, румянцем, хрипловатым тенорком, ждет его за поворотом?.. Он почувствовал такую слабость, что вынужден был остановиться и постоять.
Господи, они еще узнали друг друга! Поверить невозможно, но узнали сразу, с первого взгляда. Конечно, каждый, поди, про себя крякнул с сожалением: чего, мол, время-то с людьми делает! А в остальном ничего.
«Подобрел, помягчел», — думал Александр Николаевич, оглядывая Тунгусова. Не стало в нем больше той загадки в лице и в глазах, которая и настораживала, и притягивала. Будто кто-то тяжелой кистью растушевал прежнее выражение озорства и какого-то обещания, то ль чего дурного, то ль хорошего — не поймешь. Все в этом лице стало проще, грубее, что-то даже виноватое проскальзывало, извиняющееся, нечто робкое, неуверенное. А так вроде старик как старик, с темными морщинами, усохшим ртом, рыхлым, рассевшимся носом. Еще крепкая шея, изрезанная квадратными рытвинами, выглядывала в вороте трикотажной спортивной рубашки. И на руках эта предательская гречка. Александр Николаевич незаметно посмотрел на свои, такие же. Обидно стало неизвестно на кого. Никогда, похоже, к этому не привыкнешь, к старости.
Уезжая отсюда, Александр Николаевич запродал дом Тунгусову, оттого теперь так легко нашел его. Иван аккуратно переводил деньги за дом каждый месяц до самой войны, но ни разу, даже в переводах, не написал ни строчки, ничего не сообщил о себе.
А теперь Иван стоял в выцветшей синей рубахе навыпуск возле кучи подшитых валенок и надевал их по одному на колья плетня для просушки. Это было до того неправдоподобно, как если бы вдруг из лесу вышли под ручку Баба Яга со Змеем Горынычем.
— Здравствуй! — сказал Александр Николаевич, и горло у него перехватило, как на морозе.
— Сон я вижу, — тихо ответил старик. — Александр Николаевич, встал-настал, значит, тот час?
Они говорили быстро, без предисловий, сразу о главном, как заговорщики.
— Поедешь со мной, Иван?
— Куда-а, — махнул рукой Тунгусов. — На что мы теперь годимся?
— Вот потому что старые и надо отдать то, что нам не принадлежит.
Да-а… даже глаза у Ивана изменились, сделались цветом похожи на жидкий табачный настой.
— Земле все принадлежит, Александр Николаевич. Пусть в ней и остается. Не поеду.
— А ведь обещал когда-то.
— Местов тех, поди, не узнать.
Иван передернул крепкими еще плечами, вроде внезапно озяб и поглядел несытыми, сухо заблестевшими глазами поверх плетня, вдаль, на сопки, откуда с ветром текла в поселок вечерняя свежесть.
— Пойдем в избу-то.
— Постой. Ты ведь сучок поперек тропы положил, помнишь?
— С той поры сучков-то наломано, не счесть. Опять же бури бывали разные, — уклончиво сказал Иван, снимая у Александра Николаевича рюкзак с плеча.
— Иван! — решился он на последнее. — Я тебя соавтором включу.
Некоторое время Тунгусов боролся с собой, волнуясь и примериваясь и взглядывая с недоверием на бывшего управляющего. Но азарт старого землероя-горщика уже ожил в нем, хотя и охлаждаемый старческой осторожностью.
Из непозабытого опыта знал Александр Николаевич, что страсть эта, пока себя не исчерпает, десятилетия, до самой смерти может жить в человеке, как огонь под слоем торфяника, и особо живуча она в неудачниках, кому не фартило никогда, кого только манила удача — девка сладкая, гулящая, а в руки не давалась. Те, уже ногой об ногу заплетаясь, погнаться за ней готовы, потому что, пока человеку крупно не повезет, он вроде и поумнеть не в состоянии.