— Два кило, не меньше, — усмехнувшись, Аюна взвесила ожерелье на смуглой ладони.
— Фамильное небось? — спросил Александр Николаевич.
— Ты на шкатулку смотри! — перебил Иван.
Работа и в самом деле была хорошая, старинная. Это была единственная ценность, уцелевшая каким-то чудом после долгих мытарств Иванова рода.
— Слушай, первыми насельниками в Сибири были жители северных городов: Тотьмы, Сольвычегодска, Великого Устюга — так мне еще бабка моя сказывала. Торговцы они были и промышленники. Мои, например, были промышленники.
— Кто? — гортанно спросила Аюна.
— Как же? А мельница?
— А стада бабушки Ханды? — в тон ему сказала Аюна.
— Из капиталистов мы с тобой происходим! — Иван с сокрушением покачал головой. — Иди, капиталистка, постели гостю на сеновале. А корешок для Евпраксии Ивановны, гизенг, я, между прочим, у ее отца достал, — сообщил он Александру Николаевичу, когда жена ушла в дом за одеялами.
Иван скоро задремал, облокотившись на стол, а хозяйка повела гостя через двор на сеновал, прикрывая свечу рукой.
— Гадзарчи нужен, а? — просительно сказал он, останавливаясь у двери.
— Гадзарчи не пойдет, товарищ пойдет, — сказала она, поднимая и приближая к нему свечу.
Где-то далеко мирно лаяли собаки, корова взмыкнула в соседнем хлеву. Из тьмы, освещенное сбоку желтоватым язычком свечи, реющим в ночном воздухе, смотрело на Александра Николаевича монгольское лицо. Тонкие ноздри трепетали, рот и щеки запали, что придавало лицу сладострастно беспамятное выражение. «Идолица», — подумал Александр Николаевич.
— Ну, да, я и говорю: товарищ, конечно же как товарищ.
Он отвел ее руку со свечой в сторону, ощутив холод широкого браслета на запястье.
Неожиданно Аюна дунула на огонь, и они оба остались в темноте. Слышно было, как тяжело и редко дышит женщина.
— Если только захочет! — наконец сказала она.
По ее молчанию во тьме, по последней фразе, как она ее трудно сказала, он понял, что она бешено самолюбива, властна и настойчива.
Наконец их глаза привыкли, и они снова увидели друг друга.
— Аюна, пусть он пойдет, прошу!
Он просил, как просил бы в юности о любви.
— Байярте! До свидания! — тихо сказала она на прощанье, блеснув в сумерках лезвиями узких глаз. — Приходи завтра. Он завтра решит, — подтвердила она, хотя он никуда не уходил от них.
— Дыгыл тогда подарю, — пошутил Александр Николаевич.
— Ой, врешь! — неожиданно звонко рассмеялась она, вынимая щепку из пробоя и открывая дверь сеновала. — Да на что мне твой халат? Я давно не ношу. Муж не велит.
Она с притворной скромностью склонила голову набок, слегка отворотясь, и на Александра Николаевича, как в полусне, повеяло давно исчезнувшей прелестью ее девических времен.
Глава девятая
Они взошли по трапу, может быть, того самого парохода, где шло когда-то развеселое последнее гулянье с Виктором Андреевичем. Теперь пароход-ветеран назывался «Богатырская застава». Как ветхий щеголь, он пытался еще сохранить прежний шик, был чистенький, подмазанный, но чувствовалось, что его плавания скоро закончатся.
С любопытством и затаенным волнением осматривал Александр Николаевич палубы, вглядываясь в лица, ловя разговоры, обрывки фраз.
Новенький гордо-счастливый лейтенант, едущий домой в отпуск и уже встретивший своих школьных друзей, бесшабашно-весело объяснял им:
— Военному какая жена нужна? Чтобы всем нравилась и иногда даже ему самому.
На корме подвыпившие деревенские, едущие, как видно, из гостей, пели, обнявшись, выводили с каким-то ожесточением, сосредоточенно: «На диком бреге Иртыша сидел Ярмак с объятай дума-ай!»
Рядом примостились молодые звероватого вида парни. Один говорил другому:
— Вот он скажет: у вас там мальчик есть, удавите его — и меня удавят.
Странно как-то жил мир вокруг. Александр Николаевич не успевал схватывать его меняющиеся оттенки, ему было уже трудно отличить шутку от серьеза, значительность от беспечности. Он чувствовал, что исчезает в нем внутренняя душевная гибкость, способность к быстрой реакции, появляется обидчивость, мнительность. Он как бы жил в разных ритмах с миром: тот все куда-то стремился, спешил, жадный до новизны, ему же хотелось всмотреться во что-то внутри себя, понять в жизни что-то основное — и замереть, поняв, и успокоиться.