На верхней палубе флиртовали двое.
— Я за ласку готов горы свернуть! — басил кавалер в кителе речника.
— Какие? — интересовалась его полноватая дамочка.
Александр Николаевич и Тунгусов, отыскав тень, опустились в плетеные кресла.
— Как жил-то эти годы, Александр Николаевич?
— Тихо, Иван, тихо. Смирился и жил.
— Тревогу в душе имею: не зря ли мы затеялись.
— Почему, Иван?
— Так…
В каюте, у окна которой они сидели, беседовали молодые женщины, с виду во всем всегда уверенные и обо всем с ходу имеющие мнение. Обсуждали отсутствующую третью.
— Нигде ее не печатают, любовник ее бросил. Но ее горе какое-то неискреннее. Кажется, она притворяется. Ну, вот не веришь ей!
— А разве он был любовник?
— А кто ж, по-твоему?
Александр Николаевич озирнулся на них с беспокойством.
— Не ворочаться же?.. Я это дело до конца доведу. Петрарка сказал: «Если кто-нибудь, странствуя целый день, прибудет к цели ввечеру, он доволен».
— Смотрю, задумываться ты стал, Александр Николаевич?
— До отчаяния доходил, Иван, пытаясь постигнуть, зачем я и куда иду… Что-то во мне такое совершалось, чего я не мог ни остановить, ни изменить, даже если бы и захотел.
— Боишься, поди?
— Чего? — встрепенулся Осколов.
— Ну, ее…
— А-а, вот ты о чем! — Александр Николаевич чуть усмехнулся. — Боюсь, конечно. Побаиваюсь, как все. Как это произойдет, когда она явится? Это ведь трудно происходит, как думаешь?
— Конечно, нешто легко! — со знанием дела подтвердил Иван. — Даже когда на время душа с телом расстается, если, к примеру, контузия, и то как томно делается!.. Она была у меня… Как бы раздирает всего. Чего у меня только не было!.. А в себя возвращаться еще тяжельше. Шум получается, и скрозь него не проткнешься. Уйти, я считаю, легче, чем возвращаться. Ну, а чтоб не возвращаться совсем никогда, тогда уж не знаю как…
— Я бы не хотел жить дольше отпущенного, — сказал Осколов. — Некоторые, слыхал, мечтают о бессмертии. Из любопытства больше, думаю. Я — нет. Сейчас одинок, а что будет, когда не останется ни одного человека, который знал бы тебя молодым?
Тунгусов закурил:
— А я так думаю, жить надо прошше, сызмалу и до старости. Здоровше будешь. Вот день совершается, ребятки бегают. Это и есть радость.
— Да, да, ты прав: наш возраст — время не суда, а милости, не сведения счетов, а прощения друг другу. Его и хочу заслужить у тех, перед кем виноват.
Он хотел сказать «виноват» в широком, общем смысле, но Тунгусов понял его по-своему.
— А перед кем ты виноват, Александр Николаевич? — спросил он, с осторожным намеком заглядывая ему в глаза. — Неш, передо мной одним? Чивера у меня до-олго была на бороде, веред то есть.
— Нет, Иван, ты, похоже, прощать не умеешь. Великодушие свое объявил, жизнь мне спас, а все равно не простил. Хотя сам же и виноват был в том, что случилось. Кто меня на грех-то подбивал, а? В соблазн вводил на лыжне-то?
— Рази? — удивился Иван. — Что же такого я тогда сказал? Может, я вообще пошутил?
— Вон как! — Александр Николаевич даже засмеялся. — Неожиданно ты вывел! Ай, шолмо шамане! — обругал он его по-бурятски. — Ладно, ты пошутил — я не понял. Закроем прения, — закончил он, подавляя вспыхнувший старый гнев.
— Ты меня шельмой обругал, — заговорил опять Тунгусов. — Я вот думаю: может хорошее с подлостью в человеке уживаться?
— Сколько хочешь! — быстро ответил, будто ждал этого вопроса, Александр Николаевич.
— Чего же ты тогда приехал ко мне, подлому-то? Честных, что ли, не нашел?
— А чего ж ты не прогнал меня теперь, коли такой обидчивый, а едешь со мной?
Тунгусов самолюбиво поджал старческие лиловые губы, глядя выцветшими глазками на берега.
— Рыск люблю. Всю жизнь я талан ловил. Да, видно, мой талан съел баран. Но рыск по сей день люблю, врать не стану. Любопытно мне, сильно любопытно: найдется талан все-таки иль нет?.. В остатний раз спытаю. Хотя он мне уже и ни к чему. Потому и поверил теперь, что найдем и все у нас сбудется. Я ведь не раз распадочек-то вспоминал, а пойти не смел — не мое. Знал, что не повезет: заплутаюсь иль еще беда какая приключится. Аюна тоже не советовала.
— Иль ты ей рассказывал?
— А как же? Все у нас с ней давно общее. Иль еще про это дерьмо скрывать буду?
— Как дерьмо? — удивился Осколов.
— Дерьмо и есть. Чего ж еще? Когда мне через него уже никакого проку не будет. Чего мне приложится, когда мне уже ничего не надо? — Он выговорил последнее даже и со злобой. — Заревет, что ли, во мне?.. А я тебе загадку загану: что острей железа и горячей огня, знаешь?