Он помолчал, ожидая, как примет задумчивый управляющий это сообщение, присел на вывороченную корягу у самой воды.
— Металлы, камушки — все, говорит, показывает. Из Баку приехал. Ученым там предлагал. Они поглядели: правильный, говорят, твой жезел. Только что ж нам-то останется делать, если ты все находить будешь?.. Ох-хо-хо, — нервно зевнул Иван, перематывая портянку, — нигде ходу нет простому человеку.
— А из чего он сделан? — неожиданно спросил Александр Николаевич.
— Жезел из чего? Кто знат! Он его не показывает. Ему самому сила такая дадена. А жезел — это просто инструмент, как у нас, к примеру, кайла. Одним словом, кудесник.
Тунгусов с неохотой поднялся.
— Пойду опять закопушки делать. Пустые все. Зряшное дело. Нет тут россыпи.
— Делай, что велено, — коротко, твердо сказал управляющий, хотя сам сознавал, что теперь трудно уже найти район, где реки, подающие даже слабые надежды на золотоносность, не подверглись бы поискам хотя бы вольных старателей. Россыпь в чистом виде в золотоносной реке почти отошла в область преданий.
Оскальзываясь сапогами на прошлогодней хвое, Тунгусов побрел по некрутому склону, обходя большие лиственницы, и в сердцах сшибая кайлой мелкую поросль и кустарники. Останавливался, поддевая мох и дернину, выворачивал крупные ноздреватые куски кварца тускло-охристого цвета. Это называлось делать закопушки. Работать не хотелось. Лицо и шея уже не просто зудели, а горели, как обожженные. Больно было голову поворотить. Расчесы в складках шеи саднило нестерпимо.
Денек стоял серенький, без солнца. Подсыхающие стволы с голо торчащими редкими ветками сливались в глазах в мелькающую пестрядь. Рубаха под пиджаком знакомо намокала между лопатками. Душно было и тошно.
Осколов неторопливо следовал поодаль, всматриваясь внимательно в вывороченные образцы.
«Чем он сейчас от меня отличается? — думал Иван, глядя на него. — Сукно на пиджаке подороже? Да еще тем, что спина не гнется. Ишь, наклоняется, а спина все как доска. Журавлиная походка, не нашей стати». Чувство всегдашней приязни шевельнулось в душе Ивана к этому человеку, чувство даже некоторой гордости своим доверенным положением, некоторой негласно признаваемой обоими опекой, даже — со стороны Ивана — ощущением какого-то тайного превосходства. Хотя человека этого Иван вместе с тем почему-то побаивался сильно.
— Нет! Нет ничего! — закричал Иван, разваливая влажно пахнущие землей и прелью глыбы. — Наносы одни!
Он хотел убедить Осколова, что все это смытые дождями и половодьем со склонов породы, в которых невозможно оказаться россыпи.
— Может быть, и так, — остановился наконец в нерешительности Осколов. — Тогда давай еще дудки заложим.
Делать дудки, то есть копать частые круглые метровые выемки, Ивану еще пуще не хотелось. Уж лучше опять шурфы с динамитом. Все вроде повеселее.
— Может, и есть тут где залежь, — рассуждал вслух Иван, — только без выхода на поверхность. А много ли мы вдвоем-то наковыряем? Пять шурфов поставили. Шестой будем?
— Будем, — кивнул Осколов, соглашаясь на шурфы.
— А зачем? Надо ли? — хитро поглядел умный десятник. — Опять пожиг большой делать, мерзлота. Копать, кайлить, однако, метра три.
Он развел большой костер, подносил сушняк, ворча:
— Верить ему, Мазаеву… Наврал, поди, чтоб выслужиться, отмыться: вот, мол, я какой — политика политикой, а золотой найду, не утаю.
Раньше, бывало, где ни копнет Иван, надежда томит его: вот сейчас из земли богачество достанет. Как ребенок верил. Но с тех пор как образовалось взаимное покровительство с самим управляющим, планы Ивана приняли иное направление, расчет пошел другой: как бы по службе выбиться насколько возможно. Однако не успел он оглядеться как следует, поприкинуть, чего желательно и чего позволительно, тут слухи эти пошли среди приисковых. Опаску они вызывали у Ивана. И господин управляющий ничем его так и не успокоил. Мигнул бы хоть: так, мол, и так, Иван, дальше струя твоей жизни вот этак развернет… Нет, молчит. Значит, слухи эти взаправдашние, и чего теперь больно стараться-то?
Вся душа у Ивана взъерошилась. Тоскливое нетерпение настегивало его: надо что-то делать, а управляющий сидит тут у пустых шурфов. Иван не знал, что и думать, в какую сторону кидаться. Одно знал: от Осколова ему отставать нельзя ни при какой погоде. Надо за него держаться, потому — умен. А там уж куда вывезет.
Над редкозубым пламенем неохотно горящего костра нагретый воздух дрожал и переливался. В его теплых потоках покачивались, кланялись белые звездочки ветрениц, росших неподалеку. На песчаных пролысинах ручьевого взлобка багряными разливами полыхала ядовитая кузьмичева трава.