— Как раз в это время в Петербурге было решено: всех евреев, привлеченных по политическим делам, независимо от степени виновности, упекать в административную ссылку в Якутию. Борцы с крамолой, похоже, считали, что единственные, пригодные к революционной практике люди, — евреи.
— О-о, деловой народ! — закивали англичане. — Но зачем им революция?
— Как то есть зачем? — удивился в свою очередь Виктор Андреевич. — Будто не понимаете? Да Россия уже просто не могла без этого! Революция стала необходимостью. Мы слишком отставали от Европы!.. Ну, не в этом сейчас интерес! Я не знаю, зачем им революция, особенно богатым, я только знал, что типографию Лаврову налаживал Гольденберг, рядом с идеалистом Чайковским орудовал финансист Натансон, рядом с именем Якова Стефановича — Лева Дейч, с Плехановым — Аксельрод. Ну, как турнуть их в Сибирь! Без них как без рук! Из одного национального самолюбия я не мог позволить русским политическим остаться без поддержки! Немало я богатеньких пошехонцев к робеспьерству оборотил, и то из одной лишь цели доказать, что своими силами обойдемся, не дадим пропасть свободолюбивым демократическим тенденциям.
Самоирония Виктора Андреевича была встречена хохотом, в котором был отчасти и злорадный по отношению к рассказчику оттенок. Он его очень замечал и, кажется, даже хотел его, будто он, как и собственная Виктора Андреевича насмешка над собой, доставляли ему некое сладострастие.
Но англичане не собирались осмеивать и сердить своего гостя. Не за тем собрались…
— Сюда прибыл крупный японский предприниматель Миото, — перевел разговор один из промышленников. — Шпион, конечно. Но предлагает свои капиталы в помощь новому молодому государству. Мы бы тоже готовы были пойти на такие шаги, если бы нас правильно поняли…
Холеные лица с благожелательно вопросительным выражением повернулись к Виктору Андреевичу. «Какие вы все одинаковые, господа! — определил он их в мыслях. — Ну, ровно китайцы!»
Он помолчал, играя незажженной сигарой, выдерживая паузу, пока уверенное английское благодушие не приблизилось к заискиванию. Он знал, чем вызвана эта перемена отношения к нему: смешанные кампании допускались охотнее, на чисто иностранные смотрели косо, путем всяческих проволочек не давали им обосноваться… Сейчас английский градус еще потеплеет, приблизится к сердечности. И в самом деле — широкие обаятельные улыбки, простодушно-доверительные интонации не заставили себя ждать.
— Нам известно, что наши американские коллеги не останутся безучастны к интересному начинанию. Оно может быть на любых условиях и в любом составе.
Виктор Андреевич тонко усмехнулся, раскуривая сигару:
— Перед войной американцы, которых я встречал в Европе, стоило только заговорить об открытии дела в России, делали печальное лицо: «Мы не знаем этой страны и… боимся». Каково? Не прошло и десяти лет — уже осмелели.
Иностранцы кисло посмеялись.
— Мы покамест шубы из меха воблы шьем! — с издевательской обидчивостью сказал им Виктор Андреевич.
— Ты впадаешь в купеческий кураж! — быстро вставила Ольга по-русски.
— Съедят!
— И все-таки… Почему бы нам не организовать компанию, Виктор Андреевич? Ведь здешние Советы лояльно относятся к местному капиталу.
— И вы думаете, так будет всегда?.. Разве вам не известно, что в банках и торговых фирмах сидят комиссары, на всех предприятиях рабочий контроль, а банкирам предложено не допускать проникновения иностранного капитала, что банкирам сдуру очень нравится. Вам известно, что норма выдачи по частным вкладам двести пятьдесят рублей в месяц? Словом, я готов, господа, участвовать в любой английской компании, — заключил Виктор Андреевич, — но в любом другом месте земного шара.
Англичане бесшумно поаплодировали:
— Мы ценим вашу склонность к шутке, но мы все же готовы рискнуть!
— Что касается меня, я мечтаю об одном: когда же придет время, которое «лук сокрушит, и сломит оружие, и щиты сожжет огнем»? — продолжал ломаться Виктор Андреевич от скуки.
В это время дверь номера внезапно и решительно распахнулась без стука.
— Минуту, господа! — раздался голос с плохим французским произношением. — Руки вверх и спокойно! Не заставляйте меня стрелять, господа!
Ворвались трое налетчиков в пошлых примятых шляпах, в шарфах, вытащенных на лицо до самых глаз.