Вошла горничная.
— Что? — вздрогнула Кася.
— Я пальто им зашила, — кивнула Лушка на Мазаева.
— Умница! — с облегчением одобрила ее Кася.
Лушка медлила уходить.
— Барыня, я им в гостиной на диване постлала, — нерешительно выговорила она, — хотя вы и не приказывали.
Кася пожала плечами, перевела взгляд на Мазаева:
— Неужели вы могли бы уснуть?
— Это даже необходимо, Евпраксия Ивановна, в моем положении.
В это время в передней послышался шум: вернулся Александр Николаевич, возбужденный, с мороза. Крякая, громко топая бурками, он быстро прошел по коридору.
— Значит, так. Открывайте ставни. Луша, беги! В городе временное затишье. Говорят, в реальном училище с полтысячи арестованных солдат. Казаки перешли на сторону белых.
— Много? — резко спросил Мазаев, сдвинув брови.
— Говорят, сотни две. Из деревень бредут вооруженные отряды крестьян, сам видел. К кому хотят присоединиться, неизвестно.
Он говорил, как рапортовал, четко и весело. Происходящее возбуждало его помимо его воли.
— Возле речки Чигирим у Чепуринского завода укрепились ваши красногвардейцы. Говорят, у них четыре пулемета и орудие.
— Кто говорит? — перебил Мазаев.
— Кто надо, — прищурился Александр Николаевич. — Вас удивляет, что я принес сведения от обеих сторон? Сейчас почайпием, и вы можете отправляться к своим, пока победители, утомившись победами, спят.
Лушка вкатилась с кринкой горячего молока, будто специально ждала.
Они не находили странным, что втроем принялись деловито собирать Мазаева, будто родственника провожали в дорогу.
Он быстро переоделся в свое пальто, проверил пистолет, пристально поглядел на Касю и ушел.
Глава седьмая
Город стоял в розовой от солнца курчавой курже, будто сады среди зимы зацвели. Деревья застыли, держа хрупкую ношу и боясь уронить ее. Редко когда лениво спустится отдельная снежинка и долго выбирает в воздухе, куда ей приземлиться. Примолкшие галки, будто они голос потеряли, нахохлившись, неподвижно сидели на телеграфных столбах и на проводах. Обычно столь деятельных воробьев не было видно. Всегда общительные и любознательные дворовые собаки угрюмо скрывались в это утро по своим будкам и не показывались оттуда, даже есть не просили.
А обыватели, те вообще словно вымерли.
Белые начали наступление на Чепуринский завод. Среди офицеров угадывалось много японцев.
Казаки артиллерийского расчета смотрели в бинокль на цепочки крестьян, приближающихся к городу.
— Ребята, это ведь они к красным дуют, — догадался один из казаков. — Вон из нашего села, вижу, шабры мои, шесть братьев. Что ж, по своим лупить будем?
— Господин есаул, знаете стишок? «Умный в артиллерии, франт в кавалерии, пьяница во флоте, а дурак в пехоте!»
— Наводи! — раздалась команда.
Есаул, бушевавший вчера в Совете, взял бинокль, разглядывая красногвардейцев.
— Ба, Сенька-то Мазаев ушел! Вот черт ловкай! Садили вчера друг в друга знатно! А японцы-то чего копошатся вместе с нашими?
— Добровольцы, ваше благородие.
— Добровольцы? Сеньку Мазаева бить идут? А ну, садани по добровольцам разок, пока наш резерв в дело не бросили.
— Ваше благородие? — удивился заряжающий.
— По ошибке, дура! По ошибке, мол, не туды запулили, понял? Не пристрелялись! А еще говоришь: «умный в артиллерии»!..
Снаряды, выпущенные казаками, посеяли панику среди японцев. Они бросились назад. За ними обвалом покатилась и белая милиция.
Языков, грозя револьвером, пытался остановить своих подчиненных. Молодняк из казачьей конницы, хохоча, радуясь, что все кончается, пронесся мимо него, крича: «Теперь до самого Китая не остановимся, куда атаман наш поскакал!»
…«Какая польза в крови моей; если нисходить мне во тление?» В такое утро особенно не хотелось нисходить во тление. Припадая на колено и отстреливаясь, офицер, вчера гнавшийся за Мазаевым, сейчас сам бежал среди японцев, методично лупивших через плечо куда попало, в белый свет. Гамовцы неслись мимо на другой берег еланью, насколько позволяла речная наслудь.
Кто-то острым толчком ударил его сзади под лопатку. Он удивленно обернулся посмотреть кто и, подвернув ногу, повалился затылком в снег.
Верхушки прошлогодней осоки щетиной торчали из наметенного уброда и тоже были все в инее, как брови, ресницы и виски убитого. От его падения щетина сухостоя осыпала с себя мертвые семена в неподвижные глаза с вертикальными кошачьими зрачками. Он слышал пресный запах снега и семян, просыпавшихся на его лицо, и мокрый горячий запах собственной крови, толчками бежавшей у него изо рта в снег, образуя в нем медленно растущее вишневое пятно с розовыми краями. Огибая запрокинутую голову, струя добралась до виска и густо окрасила темно-русый пробор.